Ничего лишнего
Главный редактор
Ничего, кроме правды
Александр Плотников (07.02.1920 - 24.03.2012)
Русский характер... Сколько попыток раскрыть его суть, охватить, описать... Не только скульпторы – любит ученая братия, отсечь всё лишнее, оставить типическое: вот, смотрите, он самый и есть! Говорят о доверчивом смирении с судьбой, отказе от погони за внешним жизненным успехом, о довольстве умеренным достатком, о вере в Бога и в Вождя. Выделяют сострадательность, готовность помогать другим, делясь своим насущным, способностью к самоотвержению и самопожертвованию.
Всё так и есть. Но вот живой человек, его долгая жизнь. Она намного богаче, разнообразней и никак не хочет укладываться в разработанную кем-то схему.
Жил паренёк с царским именем Александр в старинном селе Абрамово, в десяти верстах от Арзамаса. Живой, пытливый, работящий – сын кузнеца. От немногословного отца своего принял он в наследство любовь к книге, к точному, хлёсткому слову. Неожиданно для него самого мысли в голове и движения души стали складываться в рифмованные строчки – рождались стихи.
Неизбалованный достатком, неиспорченный бездельем, помогал старшим, учился в школе, занимался физкультурой. Писал стихи, не без риторики, восхищался мужеством и смелостью героев-полярников, мудростью вождя, был активистом по жизни. Главной опорой характера юноши стала вера в справедливость нового общественного строя, который нужно защищать от врагов, и в светлое будущее, которое могут построить только сильные, убеждённые в своей правоте люди. А коли так, решил он, нужно воспитывать в себе качества защитника на деле – закаляться физически и морально, быть пропагандистом-агитатором, приравняв, как сказал поэт, к штыку перо. И когда пришла пора идти в армию, был готов нести тяготы воинской службы лучше многих.
Путешествие к месту службы предстояло неблизкое: на границу, где «тучи ходят хмуро», на самые дальние рубежи. За долгие три недели пересёк Александр Россию с запада на восток, проехал девять тысяч километров. Оставил на закате место, где родился, мать, родных, могилу отца. Расстался с друзьями, с девушкой – первой любовью, с жизнью, не безоблачной и беспечной, но ясной.
Как и его товарищи, не жаловался, терпеливо сносил «неудобства» путешествия в «телячьем» вагоне, впитывая в себя впечатления от открывшегося огромного мира, необъятных российских просторов.
По пути на восток не миновал «славное море священный Байкал»:
...Байкал в гранитной колыбели
Покачивается, и в момент
Качнувшись, выплеснет на берег
Сто удивительных легенд...
Путь проходил у самого берега, поезд остановился. Саша спустился к озеру. Вода как стёклышко, всё видно, волна качает – камешки качаются на глубине. Набрал ведро воды – студеная... Постоял, огляделся вокруг, подумал: какая красота!
...Чтоб никогда не расплескал он
Той первозданной красоты,
Чтоб из священного Байкала
Потомок мой, испил и ты.
А ведро воды новобранцы выпили как лучшее вино...
Казалось, так далеко уехали от родных мест, Дальний Восток, по карте, должен быть совсем рядом. Ан нет, путешествие продолжалось ещё не один день. И вот, наконец, восход – Приморье, где всё не такое, как в родном Абрамове: высокая трава, огромные кедры и даже листья липы такой величины, что водой с одного листа можно умыться.
В 12 километрах от воинской части на речке Люторге – село Чернушка, где бывал Александр Фадеев. Людей не хватало, солдат послали убирать кукурузу, сою. Работали вблизи реки. Шестьдесят километров до океана, а из него приплывает на нерест горбуша. В реке камни, рыба будто сходит с ума, разрывает о камни живот, выпуская икру, и всплывает наверх. А на берегу уже сидят рыбаки, вытаскивают её небольшим багром, отрезают голову, посыпают солью и укладывают в бочку.
Красноармейцев девятнадцать человек, на уборке сои рядом с этой речкой. Девчата местные прибегали, встречались с молодыми солдатами – можно было...
Во время уборки печи топили. Набирали девочки сою в карманы, бросали её на горячую плиту. Соя лопалась, и масло проступало... Обжигаясь, брали на ладони и ели. Бойцам давали котелок мёду, резали овец. Отъелись на уборке солдатики за милую душу. Но человек не верблюд и не боров, впрок не наестся, а служба не посиделки в клубе – всё сошло, когда в часть возвратились.
Служба в артиллерии началась с учёбы: освоение материальной части, стрельбы, марши, дежурства, дозоры, рытьё окопов до изнеможения. Учился в полковой школе восемь месяцев. Находил время для стихов, писал письма родным, друзьям, где, конечно же, о том, что всё хорошо, служба идёт нормально.
Учебный марш-бросок на 24 километра с полной выкладкой стал настоящим испытанием. Не все смогли вынести такую нагрузку, не были подготовлены физически. Многие сошли на половине дистанции. Вот где Плотникову помогло увлечение физкультурой – не без напряжения, но прошёл весь путь и даже помогал товарищам.
Покой тревожен и непрочен,
И мгла проколота штыком.
Таёжные пропахли ночи
Солдатским потом и дымком.
Густая дымка – заволока
Тайги угрюмая стена.
И не на западе далеко,
А рядом, вот она, война.
Молчат заставы и посёлки.
И сопки словно на часах.
Звёзд раскалённые осколки
Не остывают в небесах...
В упомянутом селе Чернушка жил парнишка четырнадцати лет, Колька. Учился в школе, любил стихи и сам пытался писать. Узнал, что Саша стихи пишет, пришёл поговорить, познакомиться, и потом приходил к месту расположения взвода, когда можно было. А Саше уж больно поохотиться хотелось. Дал ему Колька ружьё, патроны. Пошёл Плотников охотиться. Старожилы предупредили, что в тайге медведи и только 16 вёрст пройти можно, а дальше деревья заваленные, хода нет...
Идёт Саша тропинкой. Вдруг видит: дуб, и два медвежонка. И уши, и нос как будто разглядел, и глаза... Подумал: вот появится медведица, как старики говорили, и задерёт. Надо бы вернуться, а ноги сами не назад, а дальше, вперёд несут. Всё же вернулся. Идёт назад – солнышко из-за спины светит прямо на дуб, и видит Саша: нет медвежат, за детенышей звериных принял он два нароста на дереве! Отошло, успокоился. Разозлился, однако, охотник: ни медвежат, ни медведицы, но и охоты тоже нет. Птицы летали, сойки, шустрые и крикливые, вроде сорок. Так Александр со зла, с досады в одну пальнул. Не убил, только пух и перья полетели. Птичка крыльями затрепетала и бежать, а он поймал, в руки взял, пожалел и отпустил...
Услышал три выстрела неподалеку. Оказалось – охотники медведя убили. К лошади, вожжами к хомуту, прицепили, везёт лошадь медведя, везёт, по кустам тащит, а медведь, бурый таёжный, огромный, метра три длиной, весом в двенадцать пудов, клыки у основания шириной в два пальца. Ударом огромной своей лапы такой зверь переламывал шею лошади или коровы...
Чуть в стороне две лошади наготове стояли с бочками, чтобы на месте разделать медведя, всё в эти бочки сложить и в деревню отвезти. Саша попросил: «Вырубите мне клык! И коготь». Вырубили. С собой забрал, надеялся домой привезти показать, но всё украли потом, после войны уже, и подарки родным, и маузер трофейный украли, так и не привёз.
Медвежатину попробовал, ничего, но сала больно много.
А на охоту больше не ходил ни разу.
В то время, осенью, было в южном Приморье три месяца необыкновенной тишины, безветрие. Спичку зажжёшь – пламя не качается. Лист падает – слышно. Удивительно было всё это. Трава выше пояса, летом в траве цветы – пионы розовые, бело-розовые. Кедры – 30 метров высоты. На кедрах лианы, виноградная лоза – как в Крыму. Можно запросто ведро винограда набрать. В родном краю такого не было.
В сорок первом направили артиллерийскую часть Александра на границу – там японская армия, самураи против нашей армии стояли. На западе уже гремела война, немцы рвались к Москве. Выехали, заняли места, и окопы копать – все, все кто был! Два года окопы копал красноармеец Плотников. Двадцать окопов выкопал, не меньше. Шакалы бегали, видел, когда на посту стоял, слышал: выли как-то странно, не боялись никого.
А японские дивизии так прямо перед нашими войсками стояли, но не стреляли, и хорошо, и наши бойцы не стреляли. В то время комсомольца Александра Плотникова, как грамотного человека и агитатора часто в штаб приглашали. Дали перископ, в него всё видно было, что у японцев делалось.
...Грозятся пушками японцы
Из тёмных нор из-за реки.
Мы утром видим как на солнце
Сверкают плоские штыки...
И снова – ясность цели, объект для острого пропагандистского слова: солдаты вражеские, до пояса раздетые, офицеры в белой форме. Но высмеивали тогда немцев, а японцев – так, маленько.
Известно, что снять часового с поста может только тот командир, кто ставил. Поставили часового, а к нему подчаском Плотникова охранять парк техники: трактора и пушки. Метров 50 между ними было. Александр был дальше, его и забыли. Забыли! Ночь, холод, осенью дело было. Была у него малая сапёрная лопатка – вырыл окоп. И вот уж не может стоять, совсем не может, помирает. Присел, и встать не может. Всё, всё! Помирать надо. Холод! Дошёл до края. Ещё маленько и не встанет, совсем. Всё!
Встал Саша и пошёл с поста, решил, всё равно: или расстреляют, или он тут подохнет. Думал, что-то случилось, с командиром. Идёт и видит: бойцы, его товарищи внизу палатку, печку поставили. Они там топят чем-то, им тепло. Слава Богу, дошёл. Подошёл, в палатку заглянул, видит, командир – лейтенант в лице изменился: «А мы тебя и забыли!» Винился. И никому ничего не сказали тогда, и Александр никому не жаловался.
Зима пришла, а солдаты не в доме – в окопах. Ни согреться, ни переодеться в чистое. Вши. Голодно. Работа до изнеможения. Опять же, русскому человеку по природе его сподручней работать «не тяжем, а рывом», а тут – постоянная готовность нужна во всём, война в любой момент могла начаться. И снова выручало Сашу то, что физкультурой дома занимался, «солнышко» на турнике крутил, здоровье крепкое. Боевое орудие – гаубица 203 мм, снаряд 6 пудов. Плотников заряжающим был, то есть: и заряжал, и затвор заворачивал, и за шнур по команде дёргал. Как сил на всё хватало...
А ведь, кроме того, на позиции окоп и для гаубицы рыть приходилось. До крайности доходило: готов был лечь от усталости, от изнеможения, и пусть в окопе рядом с пушкой хоть землёй засыпают...
Как переживали зиму? Сами удивлялись. Рядом озеро, бойцы до морозов ещё дёрн нарубили и что-то вроде дома сложили. Грязь, вши – баня позарез была нужна. Нашли котёл пустой, нашли доски, настил сделали, стены водой полили, мороз ударил – вода застыла, и кое-как чем-то прикрыли сверху. Воды в котел налили, прямо под ним костер развели... всё сняли с себя, холодно, конечно было, но ничего никому... Ни один не болел, ни один! Почему-то люди не болеют в таких условиях.
Всё бы ничего, да вот беда: продовольствие перестали подвозить. Морозы ударили – хлеб доставляли хоть и замороженный, рубили топором, но всё ж таки еда. А тут – месяц-полтора ничего из еды не возили, совсем ничего! И опять, как раньше, дома, ясность цели, вера в мудрость вождя и его соратников не давала Александру расслабиться, усомниться в справедливости происходившего: нет еды, значит, происки диверсантов, а может, свои враги народа – предатели... Сомневаться в честности командиров не было оснований. Да и говорить об этом было нельзя, слухов таких не было. Командиры, конечно, знали, что люди голодают, но и им жаловаться было нельзя и некому.
Сурепку находили, варить пробовали, было какое-то масло. У всех животы заболели, понос начался. На стрельбы ходили, свёклу находили мороженую, подбирали, ели. Желание поесть, особенно у молодых, самое сильное. Когда кормили чёрте-чем, нельзя было кричать: «Невкусно!» А Александр всё же написал и товарищам прочитал:
Ныне суп – мудистика,
Да, да, да!
Два лавровых листика
И вода.
И туда не крошено
Ничего,
Лишь одна картошина
Там всего...
Слава Богу, никто никуда не доложил, не донес. Ребята были хорошие, не стукачи, не предатели, не трусы. Несмотря на все беды, полк был патриотическим. Командир хороший был, с Волги, чуваш. Жалел солдат. Учил портянки навёртывать, солдатской премудрости выучил. Сорок второй год шёл. Рвались на запад, с немцами воевать. Просился и Александр, а ему, как многим другим, отвечали: «Кто здесь дыру заткнет?». Но всё же кого-то отправляли, а потом часто приходили сообщения: погибли.
Известно, в семье не без урода. Было двое уродов в полку. Один проштрафился – в тюрьму пошёл, другой, вор Владивостокский, трус, воевать боялся, самострел устроил. Винтовку приспособил, на спусковой крючок нажал как-то, руку прострелил, не кость, мягкие места. Расстреляли...
Русское долготерпение известно, и даже осуждаемо. Но проистекает оно больше от смирения, чем от страха перед властвующими. Не выдержал Александр, написал коллективную докладную командиру полка: дескать, погибаем от голода напрочь, и подпись первый поставил. Вызвал его командир, боец докладывает:
– Сержант Плотников по вашему приказанию прибыл!
– Присягу принимали? – спрашивает.
– Так точно, принимал, – отвечает.
– Где ваше место?
– У гаубицы, стреляющий.
– Вот и отправляйтесь туда, а в следующий раз писать вздумаете – десять лет!
Вывели тогда всех из строя, вывели, вывели! Какой солдат, когда сил нет. Вот чуть-чуть наверх выйти, на сопку, сто метров – никак. На Александра две винтовки навешивали: вторая того, кто сам едва передвигался. Он, хоть отощал, как все, весил к тому времени всего 52 килограмма, физкультурник был, сильный человек, закаленный.
Тогда, в сорок втором, пугали: «Сталинград падёт, и Арзамас возьмут». Не вражеская пропаганда, наши писали.
В сорок третьем году в артиллерийскую часть, где Плотников служил, прибыл генерал и спрашивает: «Кто умеет газету делать? Война уже давно идет, и тут скоро бои начнутся, а газету некому делать...». Патриотические стихи, сатиру Александра Плотникова печатали чуть ли не во всех дальневосточных газетах, читали в местных клубах. Выяснил генерал про Плотникова – приказ поступил перевести в 9-ю Воздушную армию внештатным корреспондентом газеты «Боевой курс».
Он не протестовал. Служил так в газете два года, потом перевели в штат, стали даже платить какие-то деньги. При воинском звании старшего сержанта, всё было офицерское – и права, и обмундирование. Последним пользовался при поездках во Владивосток, чтобы патруль не останавливал, рисковал, конечно...
В газете «Красное знамя», с ребятами подружился. Познакомился с писателем Дмитрием Нагишкиным, автором известного романа «Сердце Бонивура».
Приезжает как-то, в конце войны, военкор Плотников во Владивосток, в редакцию, и видит: сидят работники – один на подоконнике, другой так, третий – этак, и вид какой-то у всех странный... Спрашивает:
- Что тут у вас случилось?
- Ужас один, – говорят, – букву неправильно поставили!
- Какую букву?
– Лозунг в газете должны были дать: «Работать так, как горняки Приморья», а у нас в слове горняки, вместо «Р» буква «В». Шрифт крупный «дубовый»...
Сейчас это, конечно, смешно, а тогда главного редактора газеты сняли, хорошо под суд не попал.
В армейской газете Плотникова тоже курьёзный случай был. Набор, понятное дело, от руки, буквы свинцовые на деревяшку крепили, одна буква в названии оторвалась, получилось: «Боевой кур», вместо «Боевой курс». Напечатали весь тираж, не заметили. Летчик из эскадрильи прилетел, пачку газет в досаде кинул: «Заберите своих «кур»!».
Обошлось, никого не наказали.
Друг Плотникова, земляк из села Водоватова Иван Птицын, танкист, ещё когда воевал на западе, писал: «Немцев разобьём, к тебе на танке приеду!» И ведь сказкой кажется, чудесным подарком судьбы, а и в самом деле – приехал, когда фашистов разгромили! В июле 45-го раздался рокот мотора тридцатьчетверки. Выглянул Александр из окна, а это друг на танке – радость неописуемая!..
Закончилась страшная война, отгремели бои и на западе, и на востоке. Вернулся в родные места Александр Плотников, слава Богу, целый и невредимый. Встретил настоящую любовь на всю оставшуюся жизнь. Учительствовал. Вырастил детей и внуков. Боролся с несправедливостью: не молчал, когда другие слово боялись сказать, исключали из партии – не исключили, высылали из родного села – не выслали...
Осуждён как деспот и тиран народа вождь и правитель огромной страны, преданный своими соратниками, но любовь и уважение к нему, как и многие другие граждане, сохранил в душе Александр Иванович. Отошёл в прошлое строй, которому бескорыстно служил поэт и пропагандист Александр Плотников. Но он и раньше служил не власти, не строю, а своей Родине.
Верность правде, которая олицетворяет для русского человека и истину, и личную нравственность, и общественную справедливость, не даёт ему спокойно жить. Он говорит своё острое и горькое слово осуждения и тем, кто бессовестно грабит и ворует, и тем, кто, наделенный властью, позволяет это делать. К счастью, никто особенно не угрожает ему расправой, не грозит пресловутыми «десятью годами».
Одну из книг Александра Ивановича запросили в США – в библиотеку Конгресса. Отослал, и оттуда ответ пришёл, что получили...
О главном в жизни Александр Иванович говорит так: «Патриотизм – любить своих родителей. Быть добрым к людям, которые окружают. Христос или Бог – это есть добро. Любить людей, любить Родину, какая бы она ни была, не власть, нет. Государство это не Родина. Родина – место, где родился. Кто не любит свой родной уголок любить целый мир не может».
И что за всем этим: бесконечная вера и христианское смирение, бесконечное русское терпение, безоглядная жертвенность... или что-то другое?
2008 год
Этот материал – результат нашей беседы зимним днём 2008 года дома у Александра Ивановича. Я хорошо помню его голос, интонации, любимые повторы... Тогда ему было 88 лет. Память – на зависть молодым. В день рождения Пушкина я часто возил Александра Ивановича в Большое Болдино на традиционную встречу поэтов. В тот год тоже. Сидя в машине на заднем сиденьи, он доставал из кармана бумажные листочки и перечитывал всю дорогу от Арзамаса до Большого Болдино свои стихи, приготовленные для выступления. Приговаривал: «Как бы не забыть, не сбиться...». Он всегда читал их наизусть, не по бумажке, в отличие от других выступавших, в том числе молодых поэтов.
Станислав Гриченко
Александр Плотников (07.02.1920 - 24.03.2012)
Русский характер... Сколько попыток раскрыть его суть, охватить, описать... Не только скульпторы – любит ученая братия, отсечь всё лишнее, оставить типическое: вот, смотрите, он самый и есть! Говорят о доверчивом смирении с судьбой, отказе от погони за внешним жизненным успехом, о довольстве умеренным достатком, о вере в Бога и в Вождя. Выделяют сострадательность, готовность помогать другим, делясь своим насущным, способностью к самоотвержению и самопожертвованию. Всё так и есть. Но вот живой человек, его долгая жизнь. Она намного богаче, разнообразней и никак не хочет укладываться в разработанную кем-то схему.
Жил паренёк с царским именем Александр в старинном селе Абрамово, в десяти верстах от Арзамаса. Живой, пытливый, работящий – сын кузнеца. От немногословного отца своего принял он в наследство любовь к книге, к точному, хлёсткому слову. Неожиданно для него самого мысли в голове и движения души стали складываться в рифмованные строчки – рождались стихи.
Неизбалованный достатком, неиспорченный бездельем, помогал старшим, учился в школе, занимался физкультурой. Писал стихи, не без риторики, восхищался мужеством и смелостью героев-полярников, мудростью вождя, был активистом по жизни. Главной опорой характера юноши стала вера в справедливость нового общественного строя, который нужно защищать от врагов, и в светлое будущее, которое могут построить только сильные, убеждённые в своей правоте люди. А коли так, решил он, нужно воспитывать в себе качества защитника на деле – закаляться физически и морально, быть пропагандистом-агитатором, приравняв, как сказал поэт, к штыку перо. И когда пришла пора идти в армию, был готов нести тяготы воинской службы лучше многих.
Путешествие к месту службы предстояло неблизкое: на границу, где «тучи ходят хмуро», на самые дальние рубежи. За долгие три недели пересёк Александр Россию с запада на восток, проехал девять тысяч километров. Оставил на закате место, где родился, мать, родных, могилу отца. Расстался с друзьями, с девушкой – первой любовью, с жизнью, не безоблачной и беспечной, но ясной.
Как и его товарищи, не жаловался, терпеливо сносил «неудобства» путешествия в «телячьем» вагоне, впитывая в себя впечатления от открывшегося огромного мира, необъятных российских просторов.
По пути на восток не миновал «славное море священный Байкал»:
...Байкал в гранитной колыбели
Покачивается, и в момент
Качнувшись, выплеснет на берег
Сто удивительных легенд...
Путь проходил у самого берега, поезд остановился. Саша спустился к озеру. Вода как стёклышко, всё видно, волна качает – камешки качаются на глубине. Набрал ведро воды – студеная... Постоял, огляделся вокруг, подумал: какая красота!
...Чтоб никогда не расплескал он
Той первозданной красоты,
Чтоб из священного Байкала
Потомок мой, испил и ты.
А ведро воды новобранцы выпили как лучшее вино...
Казалось, так далеко уехали от родных мест, Дальний Восток, по карте, должен быть совсем рядом. Ан нет, путешествие продолжалось ещё не один день. И вот, наконец, восход – Приморье, где всё не такое, как в родном Абрамове: высокая трава, огромные кедры и даже листья липы такой величины, что водой с одного листа можно умыться.
В 12 километрах от воинской части на речке Люторге – село Чернушка, где бывал Александр Фадеев. Людей не хватало, солдат послали убирать кукурузу, сою. Работали вблизи реки. Шестьдесят километров до океана, а из него приплывает на нерест горбуша. В реке камни, рыба будто сходит с ума, разрывает о камни живот, выпуская икру, и всплывает наверх. А на берегу уже сидят рыбаки, вытаскивают её небольшим багром, отрезают голову, посыпают солью и укладывают в бочку.
Красноармейцев девятнадцать человек, на уборке сои рядом с этой речкой. Девчата местные прибегали, встречались с молодыми солдатами – можно было...
Во время уборки печи топили. Набирали девочки сою в карманы, бросали её на горячую плиту. Соя лопалась, и масло проступало... Обжигаясь, брали на ладони и ели. Бойцам давали котелок мёду, резали овец. Отъелись на уборке солдатики за милую душу. Но человек не верблюд и не боров, впрок не наестся, а служба не посиделки в клубе – всё сошло, когда в часть возвратились.
Служба в артиллерии началась с учёбы: освоение материальной части, стрельбы, марши, дежурства, дозоры, рытьё окопов до изнеможения. Учился в полковой школе восемь месяцев. Находил время для стихов, писал письма родным, друзьям, где, конечно же, о том, что всё хорошо, служба идёт нормально.
Учебный марш-бросок на 24 километра с полной выкладкой стал настоящим испытанием. Не все смогли вынести такую нагрузку, не были подготовлены физически. Многие сошли на половине дистанции. Вот где Плотникову помогло увлечение физкультурой – не без напряжения, но прошёл весь путь и даже помогал товарищам.
Покой тревожен и непрочен,
И мгла проколота штыком.
Таёжные пропахли ночи
Солдатским потом и дымком.
Густая дымка – заволока
Тайги угрюмая стена.
И не на западе далеко,
А рядом, вот она, война.
Молчат заставы и посёлки.
И сопки словно на часах.
Звёзд раскалённые осколки
Не остывают в небесах...
В упомянутом селе Чернушка жил парнишка четырнадцати лет, Колька. Учился в школе, любил стихи и сам пытался писать. Узнал, что Саша стихи пишет, пришёл поговорить, познакомиться, и потом приходил к месту расположения взвода, когда можно было. А Саше уж больно поохотиться хотелось. Дал ему Колька ружьё, патроны. Пошёл Плотников охотиться. Старожилы предупредили, что в тайге медведи и только 16 вёрст пройти можно, а дальше деревья заваленные, хода нет...
Идёт Саша тропинкой. Вдруг видит: дуб, и два медвежонка. И уши, и нос как будто разглядел, и глаза... Подумал: вот появится медведица, как старики говорили, и задерёт. Надо бы вернуться, а ноги сами не назад, а дальше, вперёд несут. Всё же вернулся. Идёт назад – солнышко из-за спины светит прямо на дуб, и видит Саша: нет медвежат, за детенышей звериных принял он два нароста на дереве! Отошло, успокоился. Разозлился, однако, охотник: ни медвежат, ни медведицы, но и охоты тоже нет. Птицы летали, сойки, шустрые и крикливые, вроде сорок. Так Александр со зла, с досады в одну пальнул. Не убил, только пух и перья полетели. Птичка крыльями затрепетала и бежать, а он поймал, в руки взял, пожалел и отпустил...
Услышал три выстрела неподалеку. Оказалось – охотники медведя убили. К лошади, вожжами к хомуту, прицепили, везёт лошадь медведя, везёт, по кустам тащит, а медведь, бурый таёжный, огромный, метра три длиной, весом в двенадцать пудов, клыки у основания шириной в два пальца. Ударом огромной своей лапы такой зверь переламывал шею лошади или коровы...
Чуть в стороне две лошади наготове стояли с бочками, чтобы на месте разделать медведя, всё в эти бочки сложить и в деревню отвезти. Саша попросил: «Вырубите мне клык! И коготь». Вырубили. С собой забрал, надеялся домой привезти показать, но всё украли потом, после войны уже, и подарки родным, и маузер трофейный украли, так и не привёз.
Медвежатину попробовал, ничего, но сала больно много.
А на охоту больше не ходил ни разу.
В то время, осенью, было в южном Приморье три месяца необыкновенной тишины, безветрие. Спичку зажжёшь – пламя не качается. Лист падает – слышно. Удивительно было всё это. Трава выше пояса, летом в траве цветы – пионы розовые, бело-розовые. Кедры – 30 метров высоты. На кедрах лианы, виноградная лоза – как в Крыму. Можно запросто ведро винограда набрать. В родном краю такого не было.
В сорок первом направили артиллерийскую часть Александра на границу – там японская армия, самураи против нашей армии стояли. На западе уже гремела война, немцы рвались к Москве. Выехали, заняли места, и окопы копать – все, все кто был! Два года окопы копал красноармеец Плотников. Двадцать окопов выкопал, не меньше. Шакалы бегали, видел, когда на посту стоял, слышал: выли как-то странно, не боялись никого.
А японские дивизии так прямо перед нашими войсками стояли, но не стреляли, и хорошо, и наши бойцы не стреляли. В то время комсомольца Александра Плотникова, как грамотного человека и агитатора часто в штаб приглашали. Дали перископ, в него всё видно было, что у японцев делалось.
...Грозятся пушками японцы
Из тёмных нор из-за реки.
Мы утром видим как на солнце
Сверкают плоские штыки...
И снова – ясность цели, объект для острого пропагандистского слова: солдаты вражеские, до пояса раздетые, офицеры в белой форме. Но высмеивали тогда немцев, а японцев – так, маленько.
Известно, что снять часового с поста может только тот командир, кто ставил. Поставили часового, а к нему подчаском Плотникова охранять парк техники: трактора и пушки. Метров 50 между ними было. Александр был дальше, его и забыли. Забыли! Ночь, холод, осенью дело было. Была у него малая сапёрная лопатка – вырыл окоп. И вот уж не может стоять, совсем не может, помирает. Присел, и встать не может. Всё, всё! Помирать надо. Холод! Дошёл до края. Ещё маленько и не встанет, совсем. Всё!
Встал Саша и пошёл с поста, решил, всё равно: или расстреляют, или он тут подохнет. Думал, что-то случилось, с командиром. Идёт и видит: бойцы, его товарищи внизу палатку, печку поставили. Они там топят чем-то, им тепло. Слава Богу, дошёл. Подошёл, в палатку заглянул, видит, командир – лейтенант в лице изменился: «А мы тебя и забыли!» Винился. И никому ничего не сказали тогда, и Александр никому не жаловался.
Зима пришла, а солдаты не в доме – в окопах. Ни согреться, ни переодеться в чистое. Вши. Голодно. Работа до изнеможения. Опять же, русскому человеку по природе его сподручней работать «не тяжем, а рывом», а тут – постоянная готовность нужна во всём, война в любой момент могла начаться. И снова выручало Сашу то, что физкультурой дома занимался, «солнышко» на турнике крутил, здоровье крепкое. Боевое орудие – гаубица 203 мм, снаряд 6 пудов. Плотников заряжающим был, то есть: и заряжал, и затвор заворачивал, и за шнур по команде дёргал. Как сил на всё хватало...
А ведь, кроме того, на позиции окоп и для гаубицы рыть приходилось. До крайности доходило: готов был лечь от усталости, от изнеможения, и пусть в окопе рядом с пушкой хоть землёй засыпают...
Как переживали зиму? Сами удивлялись. Рядом озеро, бойцы до морозов ещё дёрн нарубили и что-то вроде дома сложили. Грязь, вши – баня позарез была нужна. Нашли котёл пустой, нашли доски, настил сделали, стены водой полили, мороз ударил – вода застыла, и кое-как чем-то прикрыли сверху. Воды в котел налили, прямо под ним костер развели... всё сняли с себя, холодно, конечно было, но ничего никому... Ни один не болел, ни один! Почему-то люди не болеют в таких условиях.
Всё бы ничего, да вот беда: продовольствие перестали подвозить. Морозы ударили – хлеб доставляли хоть и замороженный, рубили топором, но всё ж таки еда. А тут – месяц-полтора ничего из еды не возили, совсем ничего! И опять, как раньше, дома, ясность цели, вера в мудрость вождя и его соратников не давала Александру расслабиться, усомниться в справедливости происходившего: нет еды, значит, происки диверсантов, а может, свои враги народа – предатели... Сомневаться в честности командиров не было оснований. Да и говорить об этом было нельзя, слухов таких не было. Командиры, конечно, знали, что люди голодают, но и им жаловаться было нельзя и некому.
Сурепку находили, варить пробовали, было какое-то масло. У всех животы заболели, понос начался. На стрельбы ходили, свёклу находили мороженую, подбирали, ели. Желание поесть, особенно у молодых, самое сильное. Когда кормили чёрте-чем, нельзя было кричать: «Невкусно!» А Александр всё же написал и товарищам прочитал:
Ныне суп – мудистика,
Да, да, да!
Два лавровых листика
И вода.
И туда не крошено
Ничего,
Лишь одна картошина
Там всего...
Слава Богу, никто никуда не доложил, не донес. Ребята были хорошие, не стукачи, не предатели, не трусы. Несмотря на все беды, полк был патриотическим. Командир хороший был, с Волги, чуваш. Жалел солдат. Учил портянки навёртывать, солдатской премудрости выучил. Сорок второй год шёл. Рвались на запад, с немцами воевать. Просился и Александр, а ему, как многим другим, отвечали: «Кто здесь дыру заткнет?». Но всё же кого-то отправляли, а потом часто приходили сообщения: погибли.
Известно, в семье не без урода. Было двое уродов в полку. Один проштрафился – в тюрьму пошёл, другой, вор Владивостокский, трус, воевать боялся, самострел устроил. Винтовку приспособил, на спусковой крючок нажал как-то, руку прострелил, не кость, мягкие места. Расстреляли...
Русское долготерпение известно, и даже осуждаемо. Но проистекает оно больше от смирения, чем от страха перед властвующими. Не выдержал Александр, написал коллективную докладную командиру полка: дескать, погибаем от голода напрочь, и подпись первый поставил. Вызвал его командир, боец докладывает:
– Сержант Плотников по вашему приказанию прибыл!
– Присягу принимали? – спрашивает.
– Так точно, принимал, – отвечает.
– Где ваше место?
– У гаубицы, стреляющий.
– Вот и отправляйтесь туда, а в следующий раз писать вздумаете – десять лет!
Вывели тогда всех из строя, вывели, вывели! Какой солдат, когда сил нет. Вот чуть-чуть наверх выйти, на сопку, сто метров – никак. На Александра две винтовки навешивали: вторая того, кто сам едва передвигался. Он, хоть отощал, как все, весил к тому времени всего 52 килограмма, физкультурник был, сильный человек, закаленный.
Тогда, в сорок втором, пугали: «Сталинград падёт, и Арзамас возьмут». Не вражеская пропаганда, наши писали.
В сорок третьем году в артиллерийскую часть, где Плотников служил, прибыл генерал и спрашивает: «Кто умеет газету делать? Война уже давно идет, и тут скоро бои начнутся, а газету некому делать...». Патриотические стихи, сатиру Александра Плотникова печатали чуть ли не во всех дальневосточных газетах, читали в местных клубах. Выяснил генерал про Плотникова – приказ поступил перевести в 9-ю Воздушную армию внештатным корреспондентом газеты «Боевой курс».
Он не протестовал. Служил так в газете два года, потом перевели в штат, стали даже платить какие-то деньги. При воинском звании старшего сержанта, всё было офицерское – и права, и обмундирование. Последним пользовался при поездках во Владивосток, чтобы патруль не останавливал, рисковал, конечно...
В газете «Красное знамя», с ребятами подружился. Познакомился с писателем Дмитрием Нагишкиным, автором известного романа «Сердце Бонивура».
Приезжает как-то, в конце войны, военкор Плотников во Владивосток, в редакцию, и видит: сидят работники – один на подоконнике, другой так, третий – этак, и вид какой-то у всех странный... Спрашивает:
- Что тут у вас случилось?
- Ужас один, – говорят, – букву неправильно поставили!
- Какую букву?
– Лозунг в газете должны были дать: «Работать так, как горняки Приморья», а у нас в слове горняки, вместо «Р» буква «В». Шрифт крупный «дубовый»...
Сейчас это, конечно, смешно, а тогда главного редактора газеты сняли, хорошо под суд не попал.
В армейской газете Плотникова тоже курьёзный случай был. Набор, понятное дело, от руки, буквы свинцовые на деревяшку крепили, одна буква в названии оторвалась, получилось: «Боевой кур», вместо «Боевой курс». Напечатали весь тираж, не заметили. Летчик из эскадрильи прилетел, пачку газет в досаде кинул: «Заберите своих «кур»!».
Обошлось, никого не наказали.
Друг Плотникова, земляк из села Водоватова Иван Птицын, танкист, ещё когда воевал на западе, писал: «Немцев разобьём, к тебе на танке приеду!» И ведь сказкой кажется, чудесным подарком судьбы, а и в самом деле – приехал, когда фашистов разгромили! В июле 45-го раздался рокот мотора тридцатьчетверки. Выглянул Александр из окна, а это друг на танке – радость неописуемая!..
Закончилась страшная война, отгремели бои и на западе, и на востоке. Вернулся в родные места Александр Плотников, слава Богу, целый и невредимый. Встретил настоящую любовь на всю оставшуюся жизнь. Учительствовал. Вырастил детей и внуков. Боролся с несправедливостью: не молчал, когда другие слово боялись сказать, исключали из партии – не исключили, высылали из родного села – не выслали...Осуждён как деспот и тиран народа вождь и правитель огромной страны, преданный своими соратниками, но любовь и уважение к нему, как и многие другие граждане, сохранил в душе Александр Иванович. Отошёл в прошлое строй, которому бескорыстно служил поэт и пропагандист Александр Плотников. Но он и раньше служил не власти, не строю, а своей Родине.
Верность правде, которая олицетворяет для русского человека и истину, и личную нравственность, и общественную справедливость, не даёт ему спокойно жить. Он говорит своё острое и горькое слово осуждения и тем, кто бессовестно грабит и ворует, и тем, кто, наделенный властью, позволяет это делать. К счастью, никто особенно не угрожает ему расправой, не грозит пресловутыми «десятью годами».
Одну из книг Александра Ивановича запросили в США – в библиотеку Конгресса. Отослал, и оттуда ответ пришёл, что получили...
О главном в жизни Александр Иванович говорит так: «Патриотизм – любить своих родителей. Быть добрым к людям, которые окружают. Христос или Бог – это есть добро. Любить людей, любить Родину, какая бы она ни была, не власть, нет. Государство это не Родина. Родина – место, где родился. Кто не любит свой родной уголок любить целый мир не может».
И что за всем этим: бесконечная вера и христианское смирение, бесконечное русское терпение, безоглядная жертвенность... или что-то другое?
2008 год
Этот материал – результат нашей беседы зимним днём 2008 года дома у Александра Ивановича. Я хорошо помню его голос, интонации, любимые повторы... Тогда ему было 88 лет. Память – на зависть молодым. В день рождения Пушкина я часто возил Александра Ивановича в Большое Болдино на традиционную встречу поэтов. В тот год тоже. Сидя в машине на заднем сиденьи, он доставал из кармана бумажные листочки и перечитывал всю дорогу от Арзамаса до Большого Болдино свои стихи, приготовленные для выступления. Приговаривал: «Как бы не забыть, не сбиться...». Он всегда читал их наизусть, не по бумажке, в отличие от других выступавших, в том числе молодых поэтов.
Станислав Гриченко
Отзывы
Ваш отзыв может быть первым.
