Весенние возвращения

Повесть

Часть первая

 
Новенькая

Весна – это пора сюрпризов. Вот почему весенняя Школьная четверть всегда полна ими.
Первой неожиданностью для 5-Б было появление новенькой.
Она вошла в класс перед первым уроком с Ириной Дмитриевной, их классным руководителем. Позднее Ирина Дмитриевна спросила, чем новенькая сразу привлекла их внимание. И чудила-Маковкин выпалил:
– Она – красивая!
И никто не засмеялся.
В детской среде понятие красота таит в себе нравственный смысл, а не физический.
Итак, Ирина Дмитриевна вошла в класс с новенькой и торжественно объявила:
– Дети! Эту четверть у нас будет учиться Алтайцева Таня. Её папа – военный лётчик. Приехал в отпуск в наш город. Он здесь родился. Я, думаю, вы подружитесь с Таней.
Сделав паузу, Ирина Дмитриевна будничным голосом добавила:
– Таня сядет рядом с Серёжей Маковкиным.
По классу пробежал весёлый шумок. После следующих слов учительницы он исчез.
– Сережа поможет познакомиться Тане со всеми в классе и покажет школу. Будет, так сказать, гидом.
Это была со стороны Ирины Дмитриевны настоящая педагогическая авантюра.
Маковкин с первого класса ходил в школьных «арлекино». По натуре он был человеком общительным и любил, прямо-таки обожал, всем делать приятное. При этом он становился таким назойливым, что быстро всем надоедал. Сидеть, понятно, с ним рядом никто не хотел. И чаще всего за партой Сергей сидел один. От этого он ужасно огорчался, лохматил волосы, громко вздыхал и начинал «чудить». Так в школе называли его выходки. Например, однажды (это было во втором классе!) Сергей принёс в школу живого ужа. И можете себе представить, что было, когда он начал знакомить с ним всех учителей: от Аграфены Прокофьевны, их первой учительницы, до завуча школы. Директора он не познакомил – того не было в тот день в школе. В третьем классе, зимой, Сергей стал лазить в класс через окно по пожарной лестнице (а это был второй этаж) и потом с серьезным видом уверял бледно-зеленую от ужаса Аграфену Прокофьевну и красного от страха и гнева директора, что начал готовить себя к полету в космос. А осенью, уже сейчас, в пятом классе, когда новым классным руководителем стала Ирина Дмитриевна, принес в школу большой черный зонтик, сказал, что это парашют и… благополучно прыгнул со второго этажа.

Ирина Дмитриевна пыталась найти решение этой трудной педагогической задачи – утихомирить Маковкина, но всё было безуспешно. Нужен был ключик. Но какой? И вот, знакомясь с Таней Алтайцевой в кабинете директора, Ирина Дмитриевна подумала, а не попробовать ли с помощью новенькой повлиять на Маковкина? Девочка ей понравилась – маленькая, чистенькая, светленькая, вся улыбчивая и очень располагающая к себе.
Слова Ирины Дмитриевны, что Маковкин будет «гидом» новенькой, стали второй неожиданностью для 5-Б. Третья неожиданность свалилась следом за второй уже со стороны новенькой.
 Таня Алтайцева села рядом с Маковкиным и первое, что сделала, – вытащила из кармашка школьного ранца беленькую расческу с перламутровой ручкой.
– Сережа! – сказала она. – Причеши волосы. Они у тебя не в порядке.
Класс затаил дыхание. Наступила мертвая тишина. Что-то должно было произойти! Или ужасное, или знаменательное…
Таня, видя полное окаменение Сергея, улыбнулась и двумя-тремя уверенными движениями сама привела его прическу в порядок. Получилось это у неё мастерски. Маковкин стал вдруг таким симпатичным, что класс удивленно загудел.
Ирина Дмитриевна, незаметно переводя дух, сочла нужным вмешаться:
– Дети! А каким Сережа красивым стал! Правда?!
Это довершило разрядку. Смех, как живая искорка, пробежал по классу. Покрасневший от удовольствия Маковкин сидел, не шевелясь, только смешно косил глаза вверх.
Ирина Дмитриевна была довольна. Таня Алтайцева показала, что вполне может справиться с ролью ключика к характеру непоседы Маковкина.
Прозвенел звонок. Вошла учительница истории Алена Ивановна. Ирина Дмитриевна извинилась и поспешила выйти.
Начался первый урок новенькой в 5-Б. Хотя, по правде говоря, она новенькой быть уже перестала.

Вот уже целую неделю эпизод с Маковкиным во время знакомства Тани Алтайцевой с 5-Б не выходил у Ирины Дмитриевны из головы. Она все внимательнее приглядывалась к девочке. Учительницу поражала непринужденность и точность поведения Тани в общении с одноклассниками. Дети расковывались и добрели! – да! да! – просто добрели рядом с ней! Это была особенность Таниного характера. Откуда она?! Приобретенная, напускная или врожденная? Ирина Дмитриевна склонялась к последнему. Это было поразительным! На памяти классного руководителя 5-Б были в основном случаи, когда лидеры в детской среде больше проявляли жестокосердие.
Сергей и в самом деле несколько утихомирился, не чудил. Более того, стал следить за собой: брюки – подглажены, волосы – причесаны. А по истории, с которой у него были вечные недоразумения, вдруг получил «четверку». Это вызвало у Алены Ивановны вначале недоумение, а потом некоторое беспокойство – уж не заболел ли Маковкин? Дерзить – перестал, уроки – учит…
Так что процесс положительного влияния Тани на Сергея был налицо.
И тогда Ирина Дмитриевна решила усилить это влияние. Нужно было дать Сергею Маковкину необычное для него дело, а помощником попросить стать Таню Алтайцеву.
На следующий же день она вручила Маковкину листок со стихотворением, которое он будет читать наизусть на школьном вечере. Видя, как оживился класс, как отвисла челюсть у перепуганного Сергея, Ирина Дмитриевна добавила, что поможет ему подготовиться Алтайцева Таня.
И, удивительное дело, класс сразу притих. Готовая вспыхнуть насмешка погасла сама собой. Класс был завоеван Таней. Она стала его негласным лидером. Ирина Дмитриевна поймала себя на мысли, что начинает немного ревновать Таню к своему классу. Ведь уважение к ней, классному руководителю, напоминает привычку, возникшую от повседневного общения. А вот к Тане…
Вечер состоялся через неделю. Ирина Дмитриевна все это время не подавала вида, что ей очень интересно, как идут дела у Сергея. Но по тому, как важничал Маковкин, можно было понять, что стихотворение он знает так, как собственную биографию.

После нудного торжественного вступления, директор объявил начало концерта. Все оживились, потянулись на места ближе к сцене. Ирина Дмитриевна, напротив, пересела далеко назад, чтобы лучше видеть все со стороны. Сам концерт её мало интересовал. Она напряженно ждала выхода Сергея Маковкина. Наконец, конферансье, в коротких штанишках, с большой бабочкой на шее, объявил, что стихотворение:
– Читает… у-ученик… 5-Б класса…М-маковкин…Серргей!
Зал ответил жидкими удивленными хлопками и замер. Ирина Дмитриевна торопливо вынула из кармана платок и крепко зажала его в левом кулачке.
Сергей подошел к микрофону, важно кашлянул. Он был в белой рубашке, с аккуратной прической.
По залу пробежал смешок.
Сергей широко открыл рот, вскинул глаза … и замер. На него в упор смотрела сотня пар глаз.
Сергей смешно, как от щекотки, поежился, хотел было произнести первую строчку стихотворения. Но она безнадежно застряла где-то в горле. Сергей выдвинул вперед челюсть, пытаясь её вытолкнуть. И стал похож на обезьяну.
Зал разразился гомерическим хохотом.
Ирина Дмитриевна расправила платок и промокнула повлажневший лоб. Она не учла, что Маковкин был для всех в школе чудилой. Его никто серьезно не воспринимал и не мог воспринимать! Что же делать?! И вдруг…
Это банальное «вдруг» очень любят, когда не могут понять естественного хода событий. Таня Алтайцева стремительно вышла на сцену и крикнула в микрофон:
– Ребята! Как Вам не стыдно?
Зал не унимался и продолжал бушевать.
И тогда Таня начала громко читать Серёжино стихотворение. её звонкий голос словно отрезвил зал. Шум стих.
Таня повернулась к Сергею. Повинуясь её призывному жесту, Сергей шагнул к микрофону и подхватил читаемое Таней стихотворение на полуслове. Его задорный голос, казалось, вырвался на простор!
Зал замер. Это был другой, совершенно незнакомый никому, ученик из 5-Б!..

Когда Сергей закончил читать стихотворение, зал в знак одобрения громко зааплодировал и затопал ногами. Ирина Дмитриевна перевела дух и победно сунула влажный платок в карман. Таня Алтайцева отлично справилась со своей тайной ролью.
Вот так в эту весеннюю школьную четверть произошёл четвёртый сюрприз, только уже не для 5-Б, а для всей школы.

Творческая личность
 
Ирина Дмитриевна считалась в школе творческим человеком. Уроки её действительно были “нестандартными”, как сказал однажды какой-то старичок-профессор из республиканского университета, побывав у неё на уроке. В школе с её несовершенными программами и устаревшими учебниками трудно удержаться на качественном уровне преподавания. Ирине Дмитриевне удавалось. И потому всякие комиссии посещали её уроки в школе в первую очередь. Её называли «гордость школы», «талант», «творческая личность» и усердно выдвигали делегатом на всякие методические совещания и смотры, которыми так обильна педагогическая нива. Лавры такого успеха в массе своей учителя обычно избегают. Но Ирина Дмитриевна относилась к ним всерьез. Ей было по-настоящему просто интересно. Однажды она неосторожно сказала об этом на педсовете, её подняли на смех. И тогда в ответ она веско и коротко сказала:
– В ЛЮБОЙ работе основа интереса, а исходя из НЕГО – успеха, лежит в глубоком и четком анализе происходящего, как на совещании, так и на смотре, на уроке, а также в среде детей и – педколлективе. Анализ позволяет выбрать оптимальные пути в работе, а также – экспериментировать. Эксперимент делает педагогический процесс интересным и, главное, ОСМЫСЛЕННЫМ… при этом она сделала саркастическую паузу.
Немногие её коллеги «одномысленники», как она их называла, понимающе улыбнулись. Работа учителя, чего греха таить, в нынешние времена, несмотря на гигантские затраты энергии и времени, часто бывает равна нулю из-за насаждаемой организованности, в которой нет места живой мысли, куда там уж эксперименту! Так что «камешек» в самую точку!
Но основная масса коллег выслушала Ирину Дмитриевну, ехидно пожимая плечами и пересмеиваясь. Пауза их не трогала. Мнение о советах и экспериментах «железной леди», как за глаза её называли в школе, у них было своё. Ирина Дмитриевна была в разводе, своих детей не имела. Если дом пустой, ни забот, ни хлопот, куда себя девать? Знай, ищи себе дело, чтобы меньше времени на тоску оставалось! Так любой «творческим» станет!
Она хорошо понимала причину такой реакции большинства коллег и старалась не обижаться. Каждый отдается своей работе в меру своих потребностей. У одних они равны материальным запросам. У других идут глубже, к духовности. Себя Ирина Дмитриевна считала принадлежащей к последним и жила как туго натянутая струна. Ни на секунду послабления душе, полное подчинение девизу: «Всё вперед, всё вдаль! Дорога уходит вдаль! Упал – встань! Расшибся – не хнычь! Всё – вперёд, всё – вдаль!» Слова эти принадлежали одной детской писательнице. Ирина Дмитриевна обожала её книги. Это был чистый, ничем незамутненный родник детского восприятия мира старым и мудрым человеком. Он дарил радость, энергию и, главное, – рождал потребность вглядываться в самого себя, оглядываться в своё детство. Вот почему, когда Ирина Дмитриевна пришла работать в школу после педагогического института, она быстро нашла общий язык со своими питомцами, легко окунулась в их мир. Этот мир не знает прошлого. Он весь устремлен в будущее. А потому от тех, кто окунается в него, требуется масса духовных и физических сил, чтобы тоже быть всегда устремленным в будущее. Это со временем превращается в привычку, почти смыслом жизни. На этой почве Ирина Дмитриевна и разошлась со своим мужем.
Замуж она вышла ещё на третьем курсе педагогического института. Как она, честолюбивая отличница, компанейская общественница, вдруг решилась на это, никто из сокурсников так никогда и не понял. Тем более что мужем её стал не собрат-студент, не преподаватель-холостяк, не учитель школы, наконец, а простой работяга с простым именем – Ваня, слесарь авторемонтного завода, корпуса которого мрачно высились через дорогу перед маленьким зданием пединститута. Их семейная жизнь началась в заводском семейном общежитии. Ваня каждый вечер сидел в скверике возле института, поджидая свою Иришку-малышку, пока она закончит свои уроки в «читалке». Потом они шли в парк или в кино. Было смешно видеть, как он, высокий, узкоплечий, послушно шел рядом с маленькой, тоненькой, энергичной девчонкой и восхищенно заглядывал ей в лицо, смеясь, удивляясь и радуясь чему-то вместе с ней. «Чокнутый!» – говорили о нем сокурсницы, умирая со смеху и втайне завидуя этой «худорёброй» выскочке. 
А Ирине и Ване было хорошо вдвоём. Они жили независимо, не замечая или не обращая внимания на улыбки, намеки и косые взгляды. Потом ей пришлось, несмотря на красный диплом и перспективу учебы в аспирантуре, год отработать в деревне. Вот тогда и образовались в их отношениях трещинка. Нет, виделись они часто, вот только деревенская школа своей патриархальностью ещё больше развила в ней её и так неуёмное честолюбие. Одержимая в учебе, она стала ещё больше одержимой в работе. Сидя над тетрадками вечерами, обалдело качая головой от усталости, упрямо твердила: «Небывалое создаёт тот, кто трудится как ломовая лошадь…». Иван хмурился, однажды обронил, что это у неё пройдет, когда пойдут свои дети… Но заводить их теперь было как-то не с руки. Сначала работа Ирины у чёрта на куличках в деревне, потом передряги с получением квартиры у Ивана и её ремонтом, потом хлопоты с мебелью. Правда, устройством домашнего очага больше занимался Иван, а Ирина – работала! Ох, как она работала!.. А Иван заскучал, всё чаще стал заходить в заводское общежитие к друзьям-холостякам, потихоньку пристрастился к выпивке с ними, а вскоре и вовсе ушёл из дому, когда Ирина стала упрекать его за явку домой в нетрезвом виде. Ушёл к какой-то вдове с ребёнком, оставив Ирине квартиру.
Его уход не стал для Ирины Дмитриевны чем-то непредвиденным. Но неожиданными вдруг оказались душевная боль от потери близкого человека и чувство безмерного одиночества. Книги, школа, а особенно новый 5-Б позволили ей уйти в глухую защиту от свалившейся на неё, как она решила считать для себя, «житейской неприятности». И всё вернулось на свои места. Так ей показалось.
Но в последнее время Ирина Дмитриевна всё чаще и чаще стала ощущать в глубине души что-то похожее на боль. Словно нервы от постоянной напряжённости потеряли эластичность и теперь саднили. А тут весна, конец учебного года, нехватка витаминов. Вот и все причины внутреннего дискомфорта! Ирина Дмитриевна держалась, как могла.
В остальном же всё в порядке. Прекрасные возможности для творческой работы! Неординарные ситуации! Ну и просто интересные ученики! Вот, пожалуйста, хотя бы Алтайцева Таня… А Серёжа Маковкин? Ну чего, спрашивается, раскисать?!

Странная дружба

Маковкин после концерта стал настоящей знаменитостью в школе. Даже старшеклассники теперь смотрели на него с уважением. Маковкин блаженно и заслуженно почивал на лаврах своего первого в жизни успеха. Но, вероятно, чувствуя себя в долгу перед Таней, Маковкин стал оказывать девочке всяческие знаки внимания: занимать очередь в буфет, провожать домой и даже носить портфель.
Ирина Дмитриевна была довольна. Всё как нельзя лучше укладывалось в её педагогическую схему перевоспитания Маковкина. 
Но однажды… Возвращаясь из школы домой, Ирина Дмитриевна завернула в центральный хлебный магазин, где всегда были в продаже её любимые булочки-рогалики. Завтра воскресенье, после обеда должна прийти её новая подруга. 
Год назад, сразу после ухода мужа, Ирина Дмитриевна попала в больницу – отравилась грибами. Злые языки, правда, утверждали, что это женские штучки. Мол, захотела вернуть мужа, ну и… Глупости, конечно. Возвращать его она не собиралась, тем более, таким способом! Там, в больнице, Ирина и познакомилась с медсестрой Катей, которая тоже недавно разошлась с мужем. У обеих не было детей. Всё это их сблизило и подружило. Встречались нечасто, но очень любили свои «посиделки», называя их иногда «слётом поседелок» с намеком на седину, которая уже искрилась на висках обеих.

Сунув сдобу в сетку (в портфель, набитый тетрадями и конспектами, она не влезала), Ирина Дмитриевна вышла из булочной. Не спеша прошла по-весеннему оживленному скверу, завернула за угол и чуть не уронила ношу.
Впереди переходила улицу Таня Алтайцева и Серегей Маковкин, а за ними… Игорь Кривцов  тихоня и отличник из того же 5-Б.
Маковкин размахивал двумя портфелями и что-то с жаром рассказывал. Таня слушала, улыбаясь, и всё время оглядывалась на Игоря, шедшего за ними. Странно… Ну, Алтайцева и Маковкин вместе – это понятно! А Игорь, в своих круглых смешных очках с железными дужками, тут причём? Ирина Дмитриевна вспомнила, как на том самом триумфальном для Маковкина школьном вечере Кривцов, стоя в проходе рядом с ней, широко раскрытыми глазами смотрел на сцену. Кстати, он в последнее время стал каким-то шумным, неуравновешенным и даже дерзким! А был – ниже травы, тише воды. Решила проследить. Правда, подглядывать, что шпионить – нехорошо. Но у неё же не праздное любопытство, необходимость – педагогическое на-блю-дение! Здесь нет ничего плохого. Ирина Дмитриевна решительно и осторожно двинулась вслед за трио. Так вчетвером они дошли до Таниного дома и остановились. Учительница – за углом, ребята – у подъезда. Рыцарь Маковкин вручил портфель Алтайцевой. Кривцов, тоже по-рыцарски, склонил голову и едва не уронил очки. Таня что-то сказала Игорю, потом, дойдя до своего подъезда, прежде чем открыть дверь, обернулась и  помахала мальчикам рукой. Мальчики некоторое время ещё постояли и разошлись в разные стороны. Причём Кривцову надо было в сторону учительницы.
Ирина Дмитриевна внутренне подобралась и шагнула навстречу Кривцову. Тот шёл, опустив голову, и ничего не замечая вокруг, почти столкнулся с ней.
– Игорь? – деланно удивленным и строгим голосом окликнула его учительница.
Кривцов вздрогнул и вскинул на неё испуганные глаза. Ирине Дмитриевне захотелось исчезнуть, но было уже поздно.
– Почему так далеко от дома, не идёшь домой? – нашлась она.
Уши, шея и щеки Кривцова мгновенно стали пунцовыми. Он переложил из вспотевшей правой руки в левую свой большой портфель.
Что ответить классной руководительнице? Соврать что-нибудь? Нет, этого он не сумеет сделать.
Сказать правду: что ему очень нравится Таня Алтайцева? Сегодня он осмелился сказать ей об этом, но девочка ничего не ответила… А ему теперь стыдно, хоть умирай. 
Ирина Дмитриевна почувствовала, как краснеет сама до кончиков ушей. Педагог несчастный! Но опять нашлась: 
– А-а, наверное, в булочной был? Можешь мне немного помочь? – протянула ему лёгкую сетку со сдобой, оставив тяжёлый портфель себе, и пошутила – Видишь, учительница от тяжести чуть не падает, а рыцаря всё нет! 
Игорь ухватился за сетку с чувством благодарности и облегчения – Ирина Дмитриевна «ничего не начнет».
Они пошли рядом. Молчать было неразумно, расспрашивать тоже. И Ирина Дмитриевна стала рассказывать, что ждёт завтра дома подругу (Боже! Послушал бы сейчас 5-Б свою классную руководительницу – глаза бы вытаращил!), что они с ней любят вот эти булочки, которые теперь  несёт он, спросила, любит ли он такие. Эти простые слова, наконец, привели Игоря в себя. 
«Слава богу, отошёл» – подумала Ирина Дмитриевна. Её мучили угрызения совести.
Распрощались они возле дома Ирины Дмитриевны. Кривцов жил дальше, в следующем доме.
Уже поднимаясь по лестнице, она с невольной обидой подумала, что, несмотря на свои анализы ситуаций и эксперименты, в сущности, с трудом понимает, чем дышат её питомцы. Чего-то не достает в её воспитательных ходах. Но чего? И решила поговорить об этом с Катей.

Размышления

«Правду говорят: нет ничего хуже, чем ждать и догонять» – сердилась Ирина Дмитриевна, бродя по квартире в ожидании Кати. Та пришла только ближе к вечеру.
– Легче дождаться приема к английской королеве, чем тебя с дежурства. Ведь сегодня воскресение! – накинулась Ирина на подругу.
Та, переобуваясь в домашние шлепанцы, засмеялась и чмокнула Ирину в щёку.
– Прости, Иришечка-игрушечка! Была работа после дежурства. Но это ерунда! Главное – сегодня мы вместе. Заждалась, моя голубушка?
Катя сгребла Ирину в охапку и закружила по комнате.
– Пусти! Уронишь! – отбивалась та.
– Кого? Тебя? Худобушка ты моя! Д а тебя же на одном пальчике носить можно! Не то, что меня, корову!
Они с хохотом упали на диван.
– Сколько раз тебе говорила, – отдышавшись, назидательно продолжила Катя. – Чего ты за школу свою держишься? Изводишь вон как себя! С каждым разом всё тощее и тощее делаешься!
– «Тощее», – передразнила Ирина. – Не могу! Привыкла. Даже по воскресеньям мне без школы скучно.
– Ненормальная! У одного – двойка, другому – синяк поставили, третий молока не пьёт! И так каждый день! Да чего же тут интересного?
– Катюша! Не надо! Посмотри на себя. Сегодня, когда твоё дежурство должно было закончиться? А сейчас сколько? А?.. То-то! Так что не надо, сам с усам!
Пересмеиваясь, они накрыли стол праздничной скатертью, поставили чашки, тарелки с приготовленными Ириной бутербродами, булочки-рогалики, варенье, заварили чай и уселись друг против друга. Начинался самый волнующий момент: открытие их «поседелок».
Некоторое время они молчали. Поглощала угощение в основном проголодавшаяся Катя. Ирина задумчиво сидела над остывающей чашкой чая, пощипывая булку-рогалик.
Наконец Катя не выдержала.
– Ну, хватит, Ириша, не молчи. У тебя что-то стряслось?
И Ирина принялась рассказывать Кате о своей новенькой ученице, о своём подопечном Маковкине, о развитии эксперимента и странном поведении Игоря Кривцова.
Катя слушала, не перебивая. И только, когда Ирина рассказала о своей неожиданной роли сыщика, саркастически засмеялась:
– Ты явно заработалась, Ириша! Одна педагогика только на уме. Таня твоя, не спорю, необыкновенная умница. Маковкин будет ещё судьбу благодарить, что ему такой человек в жизни встретился. А вот Игорь… я думаю, он просто влюбился.
– В пятом классе  – и влюбился? Скажешь тоже!
– А что? Чувство родилось и живёт! И возраст – не помеха! Помнишь, мы с тобой говорили о наших первых влюблённостях?
– Так это было сто лет назад! И в классах, кажется, седьмом или восьмом!
– Ну и что! Мир ведь не переменился! И любовь – вечна!
– Да ладно, я не спорю! А Таня… ты знаешь, мне кажется, она далека от того, что можно называть «любовью». Это просто – дар! Дар общения с людьми! Удивительный дар! Я даже завидую ей. И ещё… боюсь! Вдруг её дар станет орудием власти над людьми? И Игорь – это уже первая жертва.
– Ну, ты даёшь училка! У мальчишки первая влюбленность или что там ещё, не знаю, а ты – «жертва»! Таня Алтайцева стала скорее всего для него идеалом де-во-чки!.. Ты ещё о распущенности заговори!
– Ну вот, раскипятилась.
– Я не кипячусь. За тебя стыдно: педагог ты или нет? Ты себя в первую очередь вспомни, какой ты была в этом возрасте, а потом делай выводы! Или уже ничего не помнишь? А я вот до сих пор помню мальчишку, с которым сидела в пятом – слышишь? – пятом классе за одной партой. Светленький весь, глазки тёмно-карие. Он против окна сидел, потому таким розовым светом весь светился. Кто он такой, как фамилия – давно забыла, а вот что в душе испытывала тогда, до сих пор помню.
– Ну и что же ты испытывала?
– Не могу и объяснить даже. Радость – не радость. Печаль – не печаль… Что-то светлое, хорошее и тягучее… как ириски! Ну чего ты смеёшься?
– «И-ириски»! Ну и объяснила! Ха-ха!
– Не смейся! Я правду говорю! Такого чувства я больше никогда не испытывала. Даже к Петьке, мужу моему…
Тут Катя осеклась на полуслове. Она коснулась запрещенной темы – о бывших мужьях – навсегда исключенной из их бесед.
Ирина перестала смеяться. Меньше всего это касалось их сегодняшнего разговора. Но запрет был нарушен. Нарушен неожиданно. И всё, что с ним было связано, загнанное в самые дальние, заветные уголки души, вдруг получило толчок и тоже неожиданно всплыло. И не стало сил молчать.
Невольно краснея, Ирина теперь уже почти со слезами на глазах сказала:
– А у меня в жизни только к мужу моему, Ванюше, чувство такое, как ты говоришь, светлое было. Я любила встречать его после работы. Он был такой родной в эти минуты, усталый, от этого чуточку рассеянный. И пахло от него особенно. Он всегда смеялся, говорил, что это «заводом пахнет». И вот знаешь, на пьяного на него смотришь, ненавидишь… А через день услышу голос его виноватый, запах учую родной, улыбку светлую увижу – и душа обмирает! Дура, как ведь любила его и своей гордыней всё погубила. 
Признание застегнутой всегда на все пуговицы Ирины было неожиданным. Катя растроганно обняла подругу за плечо и, как маленькую, погладила по волосам.
– Вот видишь, умница моя! Ты всё, всё понимаешь. Дети не куклы, не кролики подопытные. Дети чувствуют не хуже нас, может даже и лучше, чище. Ведь у них всё в жизни первое, а значит и видится острее. Унизишь, сломаешь, растопчешь их чувства, потом, глядишь, и вырастут бурьянами. В детстве моего мужа Петьку его родители не раз жестоко пороли ремнём за то, что сестру защищал, забеременевшую без мужа. След на всю жизнь остался. Я уже медсестрой работала, когда мы поженились. Сама знаешь, что мужиков в больнице много. Ревновал – страшно, а пьяным и драться начал. И лез в драку не с чем-нибудь, а с ремнём… От того и умер мой сынок, только родившись, сразу в роддоме. Впрочем, я рассказывала тебе… Ирина обхватила подругу за шею и расплакалась. За ней Катя.
Больно видеть такие слёзы. Ими плачут женщины и дети. У первых причина – горе, у вторых – обида. Сочувствуя женским слезам, мы легкомысленно, даже с пренебрежением относимся к детским. А они ведь равноценны, ибо идут из раненого сердца.

Накануне отъезда

Долго не могла уснуть Ирина Дмитриевна, когда Катя ушла. Лежала в постели, сжавшись в комок, прятала холодные ладошки в коленях.
В комнате плавал голубоватый полумрак от струившегося в окно лунного света. Было ясно и покойно на душе. Совсем как в той маленькой комнатушке, в которой она жила в первый год работы в деревенской школе. Луна так же заглядывала в низкие оконца. За стеной похрапывала старуха-хозяйка. Она, молоденькая учительница, вот так же широко открытыми глазами следила за плавающими в голубом полумраке тенями. Счастливая студенческая жизнь с её надеждами и планами ушла в прошлое. Новая, учительская – стояла у изголовья. Сколько заманчивых картин, грандиозных планов роилось в голове…
Наивная и честолюбивая отличница! Рвалась к каким-то вершинам, мнила из себя великого педагога, а бабье счастье – прозевала. Детьми – не обзавелась, мужа – потеряла. И всё из-за своего тщеславия.! Всё считала для себя это главным! А ведь одной работой, оказывается, жить нельзя, как она жила. Сушит это душу человека, чёрствой и незрячей делает. Она, педагог несчастный, жить сердцем должна была, а жила – умом…
Горячие слёзы опекли веки, скатились к уголкам глаз, потекли на подушку. Ирина Дмитриевна не вытирала их. Ей давно так хорошо, по-бабьи, не плакалось.
На следующий день Ирина Дмитриевна пришла в школу раньше обычного. Медленно прошла по пустым гулким коридорам, залитым ярким весенним солнышком, постояла у окна.
Что-то новое ожило в ней. Перестали саднить нервы. Мучительно захотелось в отпуск. Обычная кутерьма последних недель школьного учебного года, так любимая ею раньше, представлялась страшно утомительной и длинной. Уехать бы куда-нибудь! Может к тётке в деревню? Сто лет у неё не была. Интересно, тропинка из её сада всё так же ведет к полю подсолнухов?.. Нет! Наверное, лучше – на море!
Ирина Дмитриевна представила себе, как она нежится под жаркими лучами южного солнца, и невольно зажмурилась от удовольствия. Так она загорала один единственный раз, в первый год замужества. Иван достал на заводе путевки в пансионат. Это было, как он говорил, их «свадебное отдохновение». Как было тогда хорошо!
Ирина Дмитриевна вскинула над головой руки и блаженно потянулась, подставляя лицо льющимся из окна лучам солнца. Но тут же спохватилась и воровато оглянулась по сторонам. Не видел ли кто?
В коридоре никого не было, а за окном она увидела идущего по пустому ещё школьному двору Игоря Кривцова. Что-то похоже на зависть шевельнулось у неё в душе. У её питомцев всё ещё впереди. А тут…
Ирина Дмитриевна отвернулась от окна и поспешила уйти в учительскую.
Подошли майские праздники.
Класс Ирины Дмитриевны 1мая на демонстрацию не шёл – школьную колонну для шествия составили из старших классов. Потом она заболела. Сказалась поездка в лес с Катей, где они промочили ноги, бродя по болотцам в поисках первых цветов. Правда, ещё находясь на больничном, пришла на митинг 9 мая к городскому обелиску Славы. Лица детей её 5-Б класса мелькнули пред глазами, как за матовым стеклом. Перемены настроений в классе она не уловила. А через три дня, когда она уже вышла на работу, первый урок по расписанию у неё был в 5-Б. Это ей, как классному руководителю, было кстати. Накопился ряд текущих вопросов. Очень удобно будет решить их в начале рабочего дня.
Ирина Дмитриевна взяла журнал, подошла к зеркалу, поправила чёлку, и уже было направилась к выходу из учительской, как её остановила, всплеснув руками, Алёна Ивановна.
– Ирочка! С выздоровлением, милая! Я хочу с тобой посекретничать. Это буквально одну минуточку!
Ирина Дмитриевна нехотя остановилась. Она недолюбливала в Алёне Ивановне эту страсть к секретам, иначе говоря, сплетням. Всё-то она знает, обо всём ведает. Густо дыша помадой, Алёна Ивановна, зашептала Ирине Дмитриевне в самое ухо.
– У тебя в классе может случиться ЧП. Да-да! И всё из-за этой твоей новенькой!
– Из-за Алтайцевой?!
– Представь себе! Именно из-за НЕЁ!
– И что же она такое может сотворить?
– Не Алтайцева, душечка, не Алтайцева! А – сам 5-Б класс!
– Почему именно «5-Б класс»?
– Господи! Ведь ты же ещё ничего не знаешь! Твой класс ну очень настроен против Алтайцевой и этих двоих, Кривцова и Маковкина.
Алена Ивановна почти ткнулась губами Ирине Дмитриевне в ухо. Та незаметно отстранилась, чтобы уберечься от помады.
– Твоя Джульетта, эта Алтайцева, совсем свела с ума этих мальчишек. Они ходят за ней, как привязанные, особенно Кривцов! Ну, прямо Ромео! Класс на ушах стоит, когда видит их вместе. Я, конечно, похозяйничала немножко у тебя в классе: отсадила Маковкина от Алтайцевой к Кривцову, чтобы ты знала. А то ужас, просто ужас, что могло бы быть! Так что, душечка, настоятельно советую, разберись, а то будет ЧП! Слышишь?
Сделав большие глаза, Алёна Ивановна мило улыбнулась, таинственно прижала палец к губам и первая выскочила за дверь учительской. Ощущая боль под ложечкой, Ирина Дмитриевна тоже поспешила в свой 5-Б. Класс встретил её неподдельно радостным криком. Её любили, её ждали!
Ирина Дмитриевна неожиданно для себя самой растрогалась от такой встречи, Боль под ложечкой ушла, а следом улетучилась тревога от слов Алёны Ивановны. Какое там ЧП?
Хотя Таня, и правда, сидит одна. А Маковкин с Кривцовым – за передней партой…
Весело отвечая на сыпавшиеся вопросы детей о её здоровье, Ирина Дмитриевна прошла между рядами парт и остановилась возле Тани Алтайцевой. Глаза девочки были грустными. Она смотрела на учительницу доверчивым и открытым взглядом. Надежда и даже мольба о помощи сквозила в её глазах.
Это было настолько неожиданным для Ирины Дмитриевны, что она впервые в жизни не нашлась, как себя вести, и отошла к учительскому столу. Села, придвинула к себе журнал. По плану урок развития речи. Ещё до праздников она дала ученикам задание выучить любимые стихи.
Оживление спало, класс затих. Многие глядели открыто, весело. Значит, выучили стихи. А вот кое-кто голову опустил. Значит – не выучил! Ага, и Маковкин опустил! Интересно! Кривцов смотрит в окно, Алтайцева – тоже!
Ирина Дмитриевна громко назвала фамилию Маковкина. Класс перевел дыхание и деловито загудел. Маковкин встал, посмотрел по сторонам, потом на Кривцова и опустил голову.
– Ну, Сережа! Я тебя слушаю!
Стало тихо. Маковкин посмотрел в лицо учительнице ясными и честными глазами и звонким голосом, как на сцене, сказал:
– Я не готов, Ирина Дмитриевна.
– Да? И почему же?
Маковкин пожал плечами. По классу пробежал ехидный смешок.
– Сергей! Ты же знал, что этот урок решит твою оценку по литературе за год.
Маковкин молча опустил голову.
– Не ожидала, что ты так легко перечеркнешь свой успех!.. Дай сюда дневник! И кстати: почему ты сидишь не на своём месте?
Класс нехорошо оживился. 
Маковкин оглянулся на Алтайцеву и  полез в портфель за дневником.
– Ну а ты, Таня, может, знаешь, что случилось у Маковкина? – спросила Ирина Дмитриевна.
Таня пожала плечами и отвернулась. Класс ехидно хохотнул.
И тогда учительница, чувствуя, что ситуация уходит из-под её контроля, встала из-за стола, подошла к Тане и произнесла:
– Вы что, поссорились?
Класс словно прорвало. Со всех сторон, как злые осы, полетели реплики:
– Один портфель носит, а другой очки!
– Два Ромео, одна Джулия!..
Вот оно! «Ромео и Джульетта». Значит, Алёна Ивановна права? 
– Ирина Дмитриевна! Это я виноват!
В проходе между партами перед ней стоял Игорь Кривцов. Кулачки сжаты, круглые очки съехали на кончик влажного от пота носа.
– В чём виноват?
Дрожащей рукой Игорь поправил очки.
– Что Маковкин… не готов.
– И как же это мне понимать? – голос учительницы прозвучал сухо и иронично.
– Я, то есть мы… нет, то есть я… ну это… – Игорь посмотрел в Танину сторону и замолчал.
– Что «я»? Что «мы»? – перешла на крик неожиданно для себя самой (нервы, что ли?) Ирина Дмитриевна. – Что за цирк вы тут устроили? Может и ты за компанию не готов?
– Не готов, – поспешно и твердо сказал Игорь. Маковкин удивленно посмотрел на него, и благодарная улыбка скользнула у него по губам.
– Какая занятость! – деланно, почему-то как Алена Ивановна, всплеснула руками учительница. – Вы были в пути? Решали мировые проблемы? Или вместе где-то бродили до ночи под окнами?
Класс, притихший было от крика учительницы, радостно и глумливо заржал. Таня села и закрыла лицо руками. Маковкин стукнул кулаком по парте. А Игорь пронзительным, беспощадным  голосом закричал:
– Вы не такая! Вы не добрая! Вы как все! Вы – гадкая, гадкая, гадкая!!
Ирина Дмитриевна, чувствуя, как у неё холодеют виски, сделала в его сторону шаг.
Класс притих.
– Гадкая! – крикнул Игорь и со слезами на глазах  выбежал из класса.
Следом бросилась Таня. В дверях она обернулась.
– Это подло, Ирина Дмитриевна!
И скрылась за дверью.
Вот всё и выяснила. Уйти самой или что-то сказать классу? А что?
Учительница посмотрела по сторонам. Класс словно плыл перед глазами, как поле подсолнухов в знойном мареве летнего солнечного дня.
Какие же разные, и в то же время одинаковые у детей лица! Как у подсолнухов…
Притихли. Думают.
Милые вы мои, жестокосердые маленькие люди! Что же вы тут наделали? И что мне теперь делать? Подскажите!
Ирина Дмитриевна заметила, что рядом с ней стоит весь взъерошенный Маковкин.
– Сядь, Сережа, – тихо, почти шёпотом сказала Ирина Дмитриевна. Тот нехотя повиновался.
– Я не смогу вести урок дальше, ребята. Пожалуйста, посидите тихонько до звонка сами.
За дверью она остановилась. В классе послышались чьи-то возгласы, потом звонкий шлепок книгой и сердитый голос Маковкина. И тишина.
Ирина Дмитриевна, кусая губы, чтобы не разрыдаться, спустилась по лестнице и вышла в вестибюль.
У окна она увидела Таню. Услышав шаги, та обернулась. Оторванный белый кружевной нарукавничек подбитым крылом свисал с её правой руки. По лицу девочки текли слёзы.
Ирина Дмитриевна почувствовала, как внутри что-то обрывается.
Никогда ещё детские глаза не смотрели на неё с такой ненавистью.

Прощание

На следующий день Таня Алтайцева в школу не пришла. Не было и Игоря Кривцова. У Ирины Дмитриевны в своём классе в этот день урока не было. Ну и хорошо! Вряд ли бы он получился! 
5-Б встретил зашедшую на минутку к ним классную руководительницу непривычным настороженным молчанием.
Скоро и в учительской к ней стали подходить с жалобами, что 5-Б гудит, словно улей и совершенно неуправляем. Алёна Ивановна бросала ей многозначительные взгляды. Ирина Дмитриевна рассеянно кивала головой, невпопад отвечала. Пожимая плечами, одни отходили от неё, другие лезли с расспросами. Их перехватывала Алёна Ивановна, а Ирина Дмитриевна уходила в коридор.
В конце учебного дня в школу пришел Танин отец.
Ирина Дмитриевна в это время в учительской проверяла тетради, когда он заглянул в дверь спросил, где можно найти классного руководителя 5-Б класса. Кровь ударила в лицо учительнице.
Наконец-то!..
Ирина Дмитриевна порывисто встала из-за своего стола. Ладный светловолосый крепыш в форме военного летчика с погонами майора приветливо, совсем как Таня, улыбнулся ей навстречу:
– Я к Вам за документами Тани Алтайцевой. Какие там надо, я не знаю. Отпуск закончился, вечером уезжаем.
Краска медленно сошла с лица учительницы.
И это всё? Неужели он ничего не знает? Неужели Таня ничего ему не рассказала?
Не в силах что-либо сказать, Ирина Дмитриевна молча повела его в кабинет директора.
Когда документы были оформлены и выданы, Ирина Дмитриевна вышла проводить летчика к порогу школы.
Неужели он уйдет, так ничего не сказав и не спросив?
Словно уловив этот немой вопрос учительницы, летчик чуть помялся и сказал:
– Извините, Ирина Дмитриевна! Не хотел, правда, Вас беспокоить. Может Вы и не в курсе дела. Вы не знаете, что вчера в классе произошло? Таня вчера пришла в слезах…
Учительница опустила голову. Ну что ж, она этого вопроса очень и боялась, и ждала.
Она говорила долго. О своём эксперименте с Маковкиным, роли в нём Тани, о дружбе с ними Игоря Кривцова, о своей болезни и вчерашнем уроке. Летчик слушал исповедь учительницы, не перебивая, а когда она закончила, неожиданно улыбнулся:
– Ну, теперь более – менее понятно! Понимаете, приходит вчера вечером к нам домой мальчишка, рыжеватый такой…
– Маковкин!
– Ну да, кажется, он… И принес … букет роз! Красивущий! Все бутоны бордового Танюшиного любимого цвета, а один розовый – посередине. Принес и говорит, что это они с Игорем, кажется Кравцовым, дарят этот букет на прощание. Представляете? Весной – и такие цветы! Правда, тут же выболтал, что за город, в оранжерею, целую неделю после уроков ездили вдвоём. Там что-то помогали делать, и им, как плату за труд, дали вот этот букет роз. А моя Татьянка как захватит его да как запустит вниз по лестнице! «Уходи, – кричит, – не нужны мне ни Игорь, ни ты, ни ваш букет! Потоптался парень и ушёл. Букет – не подобрал! А Татьянка – в слезы! Пришла из школы с оторванным нарукавником. Я вначале решил, что это дело рук этого рыжего, как его… Маковкина! Застыдился парень. И пришел извиняться. И не просто, а с букетом. У меня тоже в детстве случай был. Обидел девчонку, дружившую с моим лучшим другом… Н-да…Ну, в общем, говорю, мол, не надо сердиться, букет подбери. От чистого сердца принесли его тебе. Видишь, даже работали в оранжерее. Татьянка – молчок, ни слова. Пошел я, подобрал букет, поставил в вазу. Аромат по квартире! А она молчит. И я молчу. Вдруг замечаю, что украдкой на букет стала посматривать. И глаза – тоскливые-тоскливые… На душе, видно, не сладко. Но не стал тревожить. Или сама потом расскажет, или у Вас всё узнаю. Гм! Вот и узнал.
– Тут я во всем виновата, – начала было Ирина Дмитриевна.
– Вашей вины тут нет, – сухо перебил её летчик. – Дети есть дети. У них свой мир, особый, который … Извините, мне пора.
Летчик ушёл. Ирина Дмитриевна некоторое время постояла на пороге школы.
У неё было такое ощущение, словно она перенесла тяжелую болезнь, теперь болезнь уходит, но память о ней свежа. И как ни хочется её поскорее забыть, этого делать нельзя. Выздоровление может стать неполным.
Ирина Дмитриевна дождалась звонка с урока, пошла в свой 5-Б класс и объявила, что Таня Алтайцева сегодня вечером уезжает. Класс выслушал её сообщение в выжидательном молчании.
И тогда Ирина Дмитриевна рассказала о красивом букете роз, который хотели подарить Тане её друзья Сережа и Игорь, о том, как они целую неделю ездили после уроков за город в цветочную оранжерею и там работали, чтобы получить этот букет роз для Тани. И какое это светлое и доброе чувство – чувство дружбы. А потом, повернувшись к Маковкину, попросила у него прощения от себя и класса за то, что они оскорбили их это чувство.
Маковкин, деланно хмурясь, оглянулся на виновато и доброжелательно заулыбавшихся одноклассников и, не выдержав, сам расплылся в счастливой улыбке. 
После уроков Ирина Дмитриевна домой не пошла, а села дальше проверять тетради. Один за другим уходили коллеги, закончив уроки и другие дела. Скоро учительская опустела.
Разом отодвинув все тетради, Ирина Дмитриевна откинулась на спинку стула, закрыла глаза. В помещении стояла потрескивающая тишина. Учительская словно остывала после трудового школьного дня.
Никогда Ирине Дмитриевне так хорошо и серьёзно не думалось. Всё возвращалось на круги своя, но в то же время – на что-то новое. Лица детей всплывали в памяти одно за другим. Она жадно всматривалась в них. Как дороги они ей! И как это было бы ужасно – потерять ещё и их…
Ирина Дмитриевна слышит голоса, долетающие со школьного двора и узнает свой 5-Б. Собираются, чтобы проводить Таню Алтайцеву. Учительница подходит к окну, смотрит из-за шторы на школьный двор. Пришли не все. Видно, или родители не пустили, или сами не захотели. Главное – нет Игоря Кривцова.
Долг классного руководителя обязывает Ирину Дмитриевну спуститься к ребятам, но что-то удерживает. Дети сбились в стайку, ждут её. Маковкин раза два подходит к дверям учительской, пытается заглянуть, но его прогоняет моющая пол техничка.
Время поджимает.
И дети уходят.
Ирина Дмитриевна ходит некоторое время по учительской, рассеянно пробегает глазами по листочкам на доске объявлений, смотрит в окно и на часы. Наконец решительно направляется к выходу.
На вокзале учительница проходит по залам ожидания, заглядывает в буфет, кассу. Потом выходит на привокзальную площадь и сворачивает к скверу, который примыкает к правому крылу вокзала. У выхода из сквера на перрон она нашла того, кого искала.
За забором из кустов вечнозёленого буксуса, лицом к перрону, стоял Игорь Кривцов.
Учительница тихонько коснулась его плеча. Мальчик резко обернулся. Блеснули стеклышки его круглых смешных очков с железными дужками.
– Прости меня, Игорь. Я очень перед тобой виновата.
Глаза мальчика, до этого сухие и воспаленные, вдруг наполнились слезами. Ирина Дмитриевна, сама чуть не плача, обняла его за плечи. Мальчик не отстранился, только наклонил голову. Несколько слезинок бусинками просыпались из-под стеклышек на пыльные атласные листья кустарника.
– Не плачь, Игорь. Идём на перрон.
Мальчик отрицательно покачал головой.
– Идём. Тебя очень ждут!
Их заметили сразу.
Мальчишки всего класса гурьбой бросились навстречу. Девочки окружили Таню и радостно затормошили. Маковкин обогнал всех и радостно заорал: «Ур-р-ра!». Все подхватили. Игорь засмеялся и ускорил шаг, увлекая за собой Ирину Дмитриевну.
Когда мальчишки и учительница подошли, летчик, переглянувшись с дочерью, первым сказал:
– Здравствуйте, Ирина Дмитриевна! Здравствуй, Игорь! А мы вас ждали!
И протянул Игорю руку.
Игорь благодарно посмотрел на учительницу, виновато  – на смущенную Таню, державшую в руках букет бордовых роз с одной алой в середине, и протянул навстречу чуть дрожащую руку.
Летчик и учительница отошли в сторону от весело шумевшей стайки ребят.
– Вы молодец, Ирина Дмитриевна. Игоря, по правде говоря, думал, не увидим. Сергей мне рассказал, что искал Игоря, но не нашёл. Таня расстроилась. А Вы его нашли. Спасибо Вам искреннее…
– А Игорь был здесь. Стоял вон там и смотрел на всех вас.
– Да Вы что? Вот характерец у парня! А как вы узнали, где он был?
– Есть некоторые профессиональные тайны.
– Тогда Вы большой молодец, если умеете ими так пользоваться, – в тон ответил ей летчик и засмеялся. – Я о Вас то же самое и жене рассказал вчера, когда созванивались по поводу отъезда. И пожалели, что не вы будете классным руководителем у нашей дочери. Ребятам с Вами надежно. Вы их хорошо понимаете.
Ирина Дмитриевна почувствовала, как краснеет. Знал бы этот крепыш, каково ей было вчера…
– Вы преувеличиваете, – смущённо улыбнулась она в ответ.
На душе у Ирины Дмитриевны было удивительно хорошо и чуть тревожно, как бывает после тяжёлой болезни в минуты окончательного выздоровления.
Весна близилась к концу.
Все ждали поезда.

                                                                    Продолжение следует