Голос из детской
Анна Пухова-Литвинова
Пьеса в одном действии пяти картинах
Действующие лица:
Дочь – девочка-подросток которая по ходу пьесы «вырастает» с 12 до 40 летнего возраста.
Мать – моложавая полноватая ухоженная женщина 50 лет.
Знакомая
Фигура Матери
Картина первая
Действие происходит в комнате девочки-подростка. Из мебели: письменный стол, стул, кровать. Повсюду в беспорядке валяются вещи. Тарелки с остатками еды.
За дверью комнаты виднеется большой синий экран. По ходу, на нем будут появляться какие-то сцены. Сейчас на экране, мелькают кадры любительской свадебной видеосъемки: сборы жениха, невесты, «выкуп».
Дочь: Какое счастье! И наконец-то комната моя! Сестра. Сегодня. Уехала. Нахрен!
Начинает отплясывать. Останавливается и копирует участников действа.
Тётенька из ЗАГСА: Дорогие молодожены! Какого хера вы стоите тут как две алтайские целки, когда на самом деле невеста брюхата?
Оскорблённая мать невесты: Да как вы смеете такое говорить? Она же еще невинная девушка!
Тётенька из ЗАГСА: Серьезно бл#дь? Серьезно? Наверное поэтому у невинной двушки юбка прям под сиськами начинается? И жует она все время даже в ЗАГСе тоже наверное от приступа невинности? И физиономию у нее от невинности раздуло? Просто пузо на нос лезет!
Оскорблённая мать невесты: Главное, чтоб тебе ничего не лезло! А я со своей дочерью сама разберусь!
Тётенька из ЗАГСА: Да ты уже разобралась! Хватит короче херню нести про ячейки общества, корабли любви и верность до гроба. Объявляю вас мужем и женой. Ставьте подписи и убирайтесь к чертям!
Оскорблённая мать невесты: Смотри-ка моралистка нашлась обоссанная!
Тётенька из ЗАГСА: Пошли вон, лицемеры!
Оскорблённая мать невесты (оборачивается к невесте): А тебя я прокляну за то, что наплевала на материнские слова и полезла трахаться до свадьбы!
Невеста: Мам, ну ты же сама сказала: «Подружи!».
Оскорблённая мать невесты: Так нихера ты «подружила»! Аж беременность на четвертом месяце «надружила»! Завтра второй день отгуляем, собирайтесь и уматывайте из дома. Чтоб ноги вашей здесь больше не было! Еще не хватало, чтобы мне люди глаза тобой кололи!
Невеста: Ну мам! Ну куда?! Ну мам! Ну маааам!
Оскорблённая мать невесты: Во те Бог – вот порог! Доченьку-кровиночку нянчила! Ночей не спала! Холила-лелеяла! А ты пришел, козел, и все растоптал!
Жених: Да вы же сами говорили «подружи» с ней, дома сидит, синяя вся, в монастырь собирается!
Оскорблённая мать невесты: Да ты заткнись! С моего стола ел-пил, да еще и обесчестил нас!
Жених: Обес-чего?
Оскорблённая мать невесты: Обесчестил, сука! Ничего святого у тебя нет! Сам выродок как полынь в огороде рос. Так теперь и у нас все засрал! Растоптал! Опозорил! Уезжай! Собирайся и у#бывай! А мы уж тут вырастим-вынянчим деточку!
Невеста: Не смей! Не смей так разговаривать с моим мужем! Я люблю его! Он отец моего ребенка!
Оскорблённая мать невесты: Ах ты вот как запела! Сучка брюхатая! Я ее защищаю! Я ее кормлю-пою. Я ее одеваю-обуваю! А она матери такое в лицо говорит!
Жених: Да в какое лицо?!
Оскорблённая мать невесты: В материнское! Чтобы когда умру к гробу моему не подходили. Чтобы не вопили мне: «Мамочка милая, прости!». Чтобы ноги вашей на могилке моей одинокой не было. Близок локоток тогда будет - да не укусишь!
Жених: Да какой локоток?!
Невеста: Заткнись! Мамочка милая, не умирай! Я с тобой буду жить! Всегда! Я в монастырь уйду! Я ребенка в детдом отдам! Мамочка, не умирай!
Оскорблённая мать невесты: Нет уж! Довела мать! Измучила! Уезжай теперь с ним! Уходи с родительского дома! Узнаешь что это такое быть мужней женой!
«…Станут руки грубей станут волосы глаже!...».
Будешь знать как мать предавать! Навсегда ты передо мной в долгу неоплаченном. Поняла?!
Невеста: Мамочка милая, не умирай! С тобой останусь! С тобой! Аааааай! Больно! Как больно, мама! Живот…
Оскорблённая мать невесты (жениху): Доволен? Довел? Всем нервы скрутил? Если она сбросит, я тебя прихлестну! Своими руками придушу! Собирайся вези ее в больницу! Еще бы я тут перед людьми не позорилась из-за вас! А оттуда сразу к себе на хату, чтоб глаза не мозолили. Прикрыли родители ваш позор. Хватит! Отрезанный ломоть. Нам вон еще маленькую поднимать.
Жених: Да какую маленькую?!
Оскорблённая мать невесты: А ты свои кобелиные ручонки к ней не тяни! И глазенками сальными не мажь. А то я вмиг тебя оскоплю, понял! Козел вонючий! Нашелся мне! Иди-иди с жаной своей! Заводи мотор и вали нахрен!
Дочь: Занавес!
Картинно кланяется и начинает танцевать под звучащую из-за двери музыку.
Дочь: Но самый прикол, что пока все ругались папа отплясывал перед гостями «танец тестя». Под песню Шуфутинского «Тюрьма центральная». Самая свадебная песня из всех возможных. Он даже кофточку свою лучшую надел. В серую вертикальную полоску. Как чувствовал!
Танцует под «Тюрьма центральная», стараясь копировать неловкие танцевальные движения взрослого мужчины.
Дочь: А мне так стыдно было за всех. Пипец как стыдно! Хотелось убежать далеко-далеко, ослепнуть и оглохнуть. Только чтобы поскорее все ушли! Но у меня сегодня ведь еще и день рождения. «Люди пришли и тебя поздравить!». Поэтому, я должна была всех их терпеть. Как они подходили. Тискали. Дышали в лицо луком, водкой, сигаретами своими погаными! Особенно дядьки. Как целовали в губы. А иногда тайком, типа незаметно трогали за болючую грудь. Как мерзко! Так стыдно!
Резко появляется мать и начинает колотить в закрытую дверь.
Мать: Доча! Дочь! Дочик! Ты спишь что ли уже? Спишь?! А ну сходи нам за банками в погреб! Слышишь?! А ну вставай! Вставай говорю! Не встанешь – позову отца, чтобы за волосы тебя выволок и заставил голую за банками идти!
Девочка вздрагивает и пока мать молотит в дверь кулаками нехотя одевается. Затем идет открывать дверь.
Дочь: Чего тебе?
Мать: О, царя подняли! Ты как разговариваешь с матерью? Я тебе не бомжиха и не тетка с помойки. Собирайся иди за банками!
Дочь: А вы сами сходить не можете? Я уже сплю.
Мать: А мы тебя, тварь неблагодарную, рожали чтобы самим в погреб бегать?!
Дочь: Ой, все! Ты пьяная! Схожу уже.
Мать: Да, мать пьяная! Да! И что теперь?! И что? И что?! Да, вот такое я говно!
Дочь пытается обойти мать. Но та хватает ее за руки и, обдавая перегаром, шепчет.
Мать: Сегодня на Катьку глянула. Так жалко ее стало!
Дочь: С чего это?
Мать (сочувственно): У#быще. Вот у#быще и все тут! Ровненькая как доска. Ножки тоненькие, кривенькие. Пока раздвинешь – сломаешь. Уши закрой! Плечи огромные. У#быще!
Дочь: И только ты красотка писанная!
Мать: Ну извини! У меня фигура…
Дочь (язвительно): …а у всех остальных не фигура!
Мать (смеется): Фигура! Фигура да дура!
Пауза. Мать оглядывает девочку.
Мать: И у тебя моя фигура!
Подходит ближе к девочке. Та срывается с места.
Дочь: Так, понятно. Все! Иди-иди-иди!
Девочка убегает.
Мать (нарочито громко причитает ей вслед): Красавица моя! Кровиночка! Капелька водички! Помощница! Моя доча!
Мать поворачивается к экрану на котором все так же идет «свадьба». Смотрит на него, временами касается рукой каких-то картинок. Затем резко плюет прямо в экран. Садится. Закуривает. Сидит молча какое-то время. Затем встает, снова смотрит на экран.
Мать: Какой бл#дь цирк! Поскорей бы уж сдохнуть что ли.
Уходит.
Картина вторая
Та же комната. Вечер. В комнате прибрано. Стол с красивой настольной лампой перед разобранной белоснежной пастелью. Мягкий свет. На постели сидит большая нарядная кукла.
В комнате девочка. На ней длинная бесформенная футболка. Она стоит перед зрителем как перед зеркалом: рассматривает себя, трогает лицо, руки, плечи.
Дочь: Четырнадцать лет – это не юбилей. И значит, нечего его отмечать. Так родители сказали, когда я попросила разрешения устроить вечеринку и пригласить моих друзей. Странно так, ведь свои дни рождения взрослые отмечают каждый год. Ну не могут же они все быть у них юбилеями?!
Пауза.
Дочь: А папа вообще дал! (Пародирует тон и манеру разговора отца.) Твои друзья «будут стоять на ушах» и не дадут нам покоя. А я хочу спокойно ходить по дому в трусах и пердеть там, где захочется. Так что никаких тебе!
Берет со стола куклу. Разглядывает ее. Вертит в руках.
Дочь: Значит собственные гости ему не мешают все это делать! Значит при них он появляется исключительно в трусах и под пердячую канонаду. Конечно бл#дь! Старый козел! Ну и что? В результате это самый дурацкий день моего рождения! На который никто не пришел. Только предки. Которые сука опять подарили куклу. Как в прошлом году. И в позапрошлом. Хотя я просила приставку! У меня в комнате уже гребанный «Детский мир»! Нахер они мне их дарят? Как-будто мне пять лет!
Усаживает куклу напротив себя и обращается к ней.
Дочь: Положили тебя рядом со мной спящей. И стояли бл#дь – смотрели на нас. Как на похоронах. Мать, наверное, опять плакала. Ненавижу когда она слезы льет! Как пьяная. И пьяную ее ненавижу: она то дерется, то целоваться лезет, то рыдает!
Хватает куклу за волосы, приближая ее вплотную к своему лицу.
Дочь: Она хлюздила на всех моих школьных праздниках! Все мамы как мамы, а моя… Так стыдно! А потом еще на глазах у всех целовала меня в губы и хлопала по заднице! Пипец! И Пашка это видел … Б#яяя!
Резко роняет куклу, закрывает лицо руками и замирает на несколько секунд. Затем вскакивает и начинает бегать по комнате, тряся руками и шепотом выкрикивая: «Я все забуду! Я все забуду! Я все забуду!». Выбивается из сил и, запыхавшись, падает.
Дочь: Да гори они все огнем! Вот если бы можно было Пашку пригласить на день рождения! И чтобы он пришел с цветами. Или конфетами. Да без разницы – главное чтоб пришел. И рассмешил меня! До истерики! Чтобы задыхаться от хохота. Елозить ногами и хвататься за стены. Открывать рот, а оттуда ни звука. Чтобы на меня напала икота. Чтобы я икала весь вечер и весь следующий день. А он бы все смешил да смешил! И чтобы мама сказала свое любимое: «Уссссысссяя!». И папа сказал бы мне: «Туракоу»! А я бы все равно смеялась. И очень им гордилась. И нисколечко не думала, что ему с нами скучно или стыдно. Как мне с этими тупорылыми взрослыми.
Молчание. Не глядя, нащупывает брошенную куклу и поднимает ее за волосы.
Дочь: Или взяла бы да и выгнала его!
Поднимается на ноги и громовым голосом в пустоту.
Дочь: А ну пошел отсюда, козел вонючий! И он тогда сразу бы понял, как я его люблю! Понял. И не ушел. Вот не ушел бы и все тут! Как мама говорит: выгоняешь через дверь, а он в окно лезет. Так и Пашка бы… Или как наш сосед дядя Витя сказал: «Если бы я был молодым, ходил бы и ходил за ней. Она гнала бы меня. А я, как пес, жил в будке. Только бы рядом с ней». Вот бы и Пашка так…
Снова резко срывается с места, начинает бегать по комнате, тряся руками. Затем, резко останавливается. Разворачивает куклу и продолжает говорить теперь уже ей.
Дочь: Но Пашка не придет. У него Даша! Длинная, белобрысая, некрасивая девочка и плохими зубами и кожей. Старше меня на целый год! Со своим дурацким куриным выщипом на голове. Пашка зовет ее «моя, цвета обгоревшего валенка». Моя… И что он в ней нашел? И почему совсем не смотрит на меня, ведь я в тысячу раз красивей?!
Нерешительно подходит к «зеркалу». Делает шумный выдох и резко сдергивает с себя одежду. На секунду замирает, растеряно глядя в зеркало, потом зажмуривается и падает на колени. Мечется. Ползком, с зажмуренными глазами, нащупывает одежду. Прикрывается ею. Наспех укутывается.
Дочь: Какая же я уродина! Зачем я такая кому-то нужна?! Никому! Никому! Никому! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу себя!
Бегает по комнате, мнет, рвет какие-то бумажки, лупит подушки, пастель. Вцепляется зубами в одеяло и треплет его как собачонка.
Включает музыку, танцует. Движения похожи на судороги или конвульсии боли. Танцуя, она безмолвно кричит.
Раздается громкий стук в дверь.
Мать (заплетающимся языком): Что ты там делаешь? Что за звуки? А-ну, открой дверь! Ты одна? Ты почему еще не спишь? А-ну открой! Слышишь!
Дочь замирает. Сжимается в комочек. Выключает музыку. Ползет к двери.
Дочь (нарочито громко в замочную скважину): Слышу! Ничего не делаю. Я одна. Просто… играю с новой куклой. Уже укладываюсь. Я хочу побыть одна.
Мать еще раз дергает дверь. Дверь заперта. Раздается резкое шипение, будто что-то «уплыло» на плите.
Мать: Ах, #битттвоюмать! Борщ! Ты бл#дина полоротая!
Вскидывается и убегает.
Картина третья
Вечер. Девочка лежит на полу в позе эмбриона. На экране за дверью идет дождь.
Двери комнаты с треском растворяются. Появляется мать. В ее руках таз с овощами. Она с грохотом опускает его прямо на письменный стол рядом с постелью. На протяжении всего действия она чистит и кромсает все вместе в этот таз.
Мать: Ты что не могла это почистить к моему приходу? Кобыла. Тебе сегодня шестнадцать лет исполнилось. А ума ни в жопе, ни в голове. Мать от чего ушла, к тому пришла! Ни к херу не годная. Безголовая дура. Двадцать раз пожалела, что тебя, тварину, родила. Надо было аборт сделать!
Дочь: Началось! Села на любимого! Потерпи еще немного. Скоро уеду учиться и вы с отцом обо мне не услышите.
Мать: Ты как, бл#дь, с матерью разговариваешь? Я тебе кто здесь?! Тетка с помойки? Я тебе рот до ушей разорву, поганка, поняла?! Вот так. Уедет она. В жопу носом - клевать просо! Смотри, чтоб под горку не разнесло! Работать пойдешь. В мехцех или вон в автобазу. Живешь нами, как червь яблоком. Никто тебя здесь терпеть не собирается. Поняла?!
Дочь: Лучше бы правда аборт сделала, чем так ненавидеть меня, но растить. Только бы люди не сказали, что ты плохая мать! Ну и пойду работать, чтобы поскорее уйти от вас.
Мать: Заткнись! Чтоб ты сдохла! Надо было, чтобы еще тогда, в пузе, сдохла и я тебя не видела! Шкафы двигала, марганцовку пила, в бане до обморока парилась. Уже во время схваток спирт пила. Все надеялась, что отравишься и подохнешь. Так нет, ссука, выжила!
Дочь: Не я в этом виновата. Ты же сама говорила, что хотела еще одного ребенка!
Мать: Когда хотела – хер тебе в уши! Вторичное бесплодие. Муж-алкоголик. Избил – разошлись. А тут твой отеся. Влюбился как дурак. Начальник! Красавец! Дом – полная чаша, дети взрослые, жену не любит! А чего бы и нет-то?! У меня детей не должно было быть никогда – трахайся не хочу. Вот и расслабилась. Когда уже хватились, четвертый месяц шел. Никто аборт делать не брался. А этот дурень взял да от семьи ушел! Поехали, говорит, на БАМ все с чистого листа начинать. Вот и начали на свою голову!
Дочь: Можно подумать ты хуже стала жить! Что он тебя не любит или хоть чем-то обижает.
Мать: Подгуливал наверное. Очень уж до баб охочий был по молодости. Да сейчас-то чего?! Не мужчина он уже. Поняла?! И если бы не ты, никто бы с ним не жил, понятно тебе!
Дочь: Я на свет не просилась.
Мать (выскакивая из-за стола): Тварь ты неблагодарная! Ты передо мной навеки в долгу неоплаченном! На веки вечные!
Заливается слезами. И сквозь слезы поет: «Родительский дом начало начал..».
Растравляет. Жалобит саму себя.
Дочь (паясничает): А как вам надо «долг оплачивать»? Спасибо, мама-с, что имела-с секс с отцом-с! Поклон месту выхода на свет. Спасибо, папа-с, что не вытер-с об трусы-с! Поклон трусам. Так надо делать?
Мать (срываясь на визг): Паскуда! Чтоб когда я умру, к гробу не подходила!
Дочь: Началось! Не беспокойся - на торжестве меня не будет!
Мать: Исчадье ада! Черти мне тебя надавали! Сколько ночей я из-за тебя суки не спала, когда ты обожглась и восемь суток умирала в больнице! Сколько боли я из-за тебя перенесла! Сколько слез вылила!
Дочь: Так ведь из-за твоего недосмотра и обожглась. Ты не смотрела за мной. Мне был только год от роду.
Мать: Год и два месяца! И еще год в больнице. Полжизни ты у меня унесла!
Дочь: А сколько у меня унесла ты? Я вся в шрамах. Ты ничего не сделала, чтобы помочь их убрать. Наоборот! Тебе же нравится говорить, что я буду ходить в шрамах пока ты жива.
Мать: Да! Да, ты будешь ходить в шрамах пока я жива. Не будет так как ты хочешь. Будет так как сказала я!
Дочь: Да за что ты меня так ненавидишь? Чем я так уж сильно перед тобой виновата?
Мать: Какая глупость! Кто тебя ненавидит? Что ты мелешь своим языком, как собака хвостом? Стоишь тут строишь из себя мученицу. Да рассказываешь всем, что я тебя не люблю!
Дочь: А разве любишь?
Мать: А ты ее сначала заслужи! Не за что мне тебя любить. Ты на что вообще надеешься? Сопля зеленая! Что! Зачесалось уже? Перед мужиками хвостом хочется крутить? Смотри мне!
Дочь: А что мне смотреть? Я все уже увидела. Тебя и соседа дядю Витю видела, когда папа в больнице лежал…
Мать подбегает и с размаху бьет девочку по лицу.
Мать: Ничего ты не видела, ясно?! Я тебе сама рот до ушей разорву, если еще раз пикнешь, тварь! За мной она взялась следить! Да я сделаю так, что никто на тебя не взглянет во веки веков! Или сама к себе никого не подпустишь!
Молчание. Девочка медленно встает, выпрямляется во весь рост. Подходит к матери вплотную и говорит очень тихо.
Дочь: Ненавижу тебя. Презираю. Мне стыдно за то, что ты моя мать. Все нервы вытрепала. Я не могу с тобой больше! Я не хочу с тобой больше! Да будь ты проклята!
Мать (оторопело): Да будь ты сама проклята… Сама ты проклята! Ты чего это матери такое городишь?! Я не боюсь тебя. Отойди! Не боюсь! Ааааа! Люди! Помогите!
Дочь: Завтра позвонишь тете Наде. Скажешь ей, что я хочу сменить школу. Конфликт с учительницей. Скажешь, что поживу у нее, как она и просила. Поняла?
Мать: Да что ты говоришь! Ишь, какая широкая нашлась! Бери и звони сама, если такая взрослая.
Дочь: И позвоню! А если ты устроишь свой любимый цирк: прекрасная мать и неблагодарная сука-дочь - я тебя убью. За отца убью. За свое изуродованное детство убью. Не забывай, что я твоя дочь.
Медленно разворачивается и швыряет матери в лицо куклу. Та вздрагивает, не успев увернуться.
Мать: Вон она меня как! В лицо ударила! Маму родную! Кровью своей ее выкормила. Вынянчила. Ссанки-сранки ее стирала. Ночей не спала. Вырастила. А она… Тварь неблагодарная.
Разворачивается и уходит, тихо прикрыв за собой двери. Девочка почти падает на пол. Сворачивается в клубок и закрывает глаза. Вдруг дверь с треском открывается. В комнату врывается мать.
Мать: Что, думала верх надо мной взяла?! А вот я тебя погань такая сейчас! Зашибу, ссука, своими руками!
Кидается на девочку и начитает ее лупить. Та подскакивает и бежит к выходу. Мать бежит следом, продолжая кричать и бросая ей вслед попавшие под руку вещи. Дверь в комнату остается открытой.
Картина четвёртая
Та же комната. Темно. Посередине яркий экран – он заслоняет собой все пространство. Вещи спрятаны. Пустота. На экране изображение мелькающего за окном поезда пейзажа. Характерные для поезда звуки.
В центре, напротив экрана два стула. На одном из них, отвернувшись спиной сидит человек – это Знакомая. Ее лица не видно. Напротив, повзрослевшая Дочь – молодая, подтянутая женщина.
Знакомая: Кто сказал бы – не поверила, что тебя встречу! Со школы ведь не виделись. Ты тогда так резво слиняла! Мы вообще не поняли юмора. Не ходишь и не ходишь. На звонки и сообщения не отвечаешь. Думали заболела, хотели уже домой к тебе идти проведать. А тут мать твоя за документами явилась. Типа тетя заболела и надо было срочно отправить тебя к ней, так что доучиваться будешь в другой школе. Она когда документы забирала, так плакала!
Дочь: Это она умеет…
Знакомая: Да ладно тебе. Прикольная тетка! Только с отцом твоим нехорошо поступила, когда чужого мужика в дом привела. Какие там были драки – ты бы знала!
Дочь: Я а знала. Они мне потом звонили. По очереди. Сначала мать с жалобами и угрозами, что снимет побои и сгноит его в тюряге. Потом отец, что убьёт ее, если еще раз она с хахалем ночевать дома останется. Короче…
Знакомая: Ни хера себе! Отчаянная она у тебя!
Дочь: А чего ей бояться-то? У отца уже на тот момент два инфаркта было. Он еле ноги передвигал. А этот здоровый бугай. Она их стравит, чтобы передрались, а потом смотрит забавляется. Прекрасной дамой, наверное, себя чувствовала, ради которой рыцари #башатся.
Знакомая (смеется): Ты как чё скажешь! Дома-то давно была?
Дочь: С тех пор как папа умер не была.
Знакомая: Сколько лет уже?
Дочь: Пятнадцать в этом году. Мне тогда был двадцать один. Уже в институте училась. Сегодня мне кстати исполнилось тридцать шесть. Хочешь конфету?
Знакомая: О, поздравляю! Отмечать едешь?
Дочь: Я не отмечаю. Это же не юбилей. Да и вообще не люблю все эти гульбища.
Знакомая: Понятно. А папа ведь не старый был совсем дядька. Помню, как ни зайдём к тебе, он вечно в семейниках нам дверь открывал. Добрый был. Безотказный. А отчего умер?
Дочь: Обширный инсульт. Оно и неудивительно, когда тебя четыре года подряд целенаправленно убивают.
Знакомая: Да уж, не позавидуешь!
Пауза.
Знакомая: Так я не пойму, ты после папиной смерти в смысле вообще ни разу дома не была?
Дочь: Нет. А зачем? Отец остыть не успел, мадам потащила меня нотариусу. Там были уже готовы документы об отказе от наследства. Я их сдуру подмахнула. А через три дня мне купили билет и отправили «дальше учиться». Чтобы не мешала мадам строить новую счастливую семью. Пипец конечно был полный! Отцу еще девять дней не исполнилось, а я уже вернулась в общагу. Общага пустая – все на коникулах. Вот я по этим пустым коридорам ночами и бегала. Не могла спать. Благо за мной мальчик с лингвистического еще до смерти папы начал ухаживать. Мы поссорились перед отъездом. Когда стало совсем невыносимо, я позвонила ему. Приехал. И полгода практически не отходил от меня. Не знаю, что бы делала без его.
Знакомая: И мама к тебе больше не приезжала?
Дочь: Приезжала. Только лучше бы она этого не делала. Каждый раз потом шла с вокзала и выла белугой. Мы чужие и с этим ничего нельзя поделать.
Знакомая: Когда вы в последний раз виделись?
Дочь: Года три назад. В суде. Она в суд подала, чтобы лишить меня прописки в квартире, которая от папы осталась. Судились два года. А потом в какой-то момент я поняла одну вещь, что больше не хочу тратить на нее ни секунды своего времени. Ни одной секунды. Стало не интересно. И сдалась. Она получила квартиру, без моего участия. А я получила себя. И пошла жить собственную жизнь. Будто вылезла из вонючего болота. Вот и все.
Молчание.
Знакомая: А твоя старшая сестра? С ней-то обещаетесь?
Дочь: Нет. Она осталась с матерью. Не знаю как там сложилась ее жизнь. Знаю одно – они с мамой друг друга стоят. И никогда не расстанутся.
Молчание.
Знакомая: У тебя семья?
Дочь (качает головой): После такой «счастливой жизни» в родительской семье, вот уж чего мне не хочется, так это продлевать традицию. Никогда не хотела замуж. Творить свой личный ад в стенах квартиры. Нет уж, увольте!
Знакомая: Ну ты загнула! У тебя все могло быть иначе.
Дочь: С какой радости? Если растёшь в крысиной стае, какая у тебя модель поведения? Ровно такая же. Вот, пусть эта дуристика закончится на мне. Никто от меня не родится. Пусть этот род закончится уже к чертям!
Молчание.
Дочь: Ладно. Мне пора выдвигаться. Следующая станция моя.
Знакомая (торопливо): Ну ты все равно не падай духом. Молодая-красивая! Еще будешь счастлива. Мужики за тридцатник обычно с первыми женами разводятся.
Дочь (собираясь уходить): Зачем они мне?
Знакомая: Да ладно! Помнишь Пашку-Каланча? Развелся! Я же знаю, что он тебе нравился! Нравился же?
Дочь: Ну нравился и что с того? Мальчик из хорошей семьи. Дома тишь да глядь. Что у нас могло быть общего? Женился на девочке которую любил со школы. Скорее всего, была нормальная семья. Ну может потом любовь прошла или чего не поделили. Мало ли. В любом случае, нормальным людям лучше с нормальными людьми. Что ему могла дать морально изуродованная я? Ничего! Ладно. Все это розовые сопли. Пойду я.
Знакомая: Пока! А приветик от тебя я ему все равно передам.
Дочь: Ага, давай! Пока!
Уходит.
Пауза.
Движение поезда на экране останавливается. Знакомая встает со своего места, заходит за экран и исчезает в темноте.
Картина пятая
Та же комната. Полумрак. Следы запустения. Вещи в беспорядке. Так выглядит давно покинутое людьми жилище. Дверь в комнату закрыта. Экран за дверью. Он темный.
Слышатся попытки открыть дверь ключом с внешней стороны. Чертыханье. Что-то с грохотом падает. Вскрики. Снова ковыряние ключом в замке.
Дверь открывается. Заходит женщина в элегантном черном платье. Туфли на шпильках. Модная сумочка. Шляпка. Она через что-то спотыкается, чертыхается, затем включает фонарик телефона и начинает с интересом рассматривать комнату.
Дочь: Надо же, какая она оказывается малюсенькая… А ведь вспоминалась огромной. Как целый мир. Мой мир! Мои мечты. Радости. Слезы. Папа мой. Мама...
Пауза.
Дочь: Как жаль, что мы так и не поговорили!
На заднем плане появляется Фигура Матери. Ее лица не видно. Она незаметно ходит, переставляет вещи и чуть слышно напевает.
Женщина с фонариком обходит комнату. Трогает стены. И продолжает говорить сама с собой.
Дочь: Одной жизни нам оказалось мало, чтобы перестать враждовать. Мама умерла два месяца назад. И никто не сообщил. Общие знакомые знали какие у нас отношения и промолчали. К ее гробу я не подходила. В конце жизни рядом с ней не осталось. Только сиделка, которую наняла ее старшая дочь. Да и ту, говорят, она ненавидела.
Фигура Матери берет в руки валявшуюся в углу куклу. Распрямляет ее, приглаживает волосы, начинает ходить с ней, чуть покачивая. Параллельно движениям куклы, женщина синхронно распрямляет тело, приглаживает волосы, покачивается в такт.
Дочь: Странная закономерность: я только недавно вспомнила, что когда умерла бабушка, папе тоже никто не сообщил. Все знали как они друг друга не переносили. Знали, что он не поедет на похороны. Знали, что когда ушел из первой семьи, будто отрезал. Бабушку вместе с ними отрезал. Ее дохаживали его дети от первого брака. И хоронили. (Усмехается.) А материны родители были алкоголиками. За ней по молодости ухаживал красивый интеллигентный парень из очень хорошей семьи. Но она побоялась показать ему своих родителей. И сбежала. Жалела потом очень и много о нем вспоминала. Но и позже не представляла, как бы он и его семья на них отреагировали. Мать рассказывала, что дед с бабкой бывало перепьются, обоссутся-обосрутся и лежат под столом. А она, приходила из школы, приходила и гребла из-под них. Бабуля гуляла напропалую. Потом все матери рассказывала. Делилась! Как с подругой! Позже, когда дед умер, мать приезжала на выходные и разгоняла бабулины шалманы: пьяных мужиков с нее снимала как блох. Бабушка и умерла от водки. Попала в аварию. Пить было нельзя. А ей свербило. Вот и сказочки конец. Н-да…
Задумывается.
Дочь: А мать ведь тоже попадала в аварию. Кстати…
Молчание.
Дочь: Ощущение, что мы хреновые актеры и героически играют дрянную пьесу. Поколениями, сука, играем! Судьбы в известь – души в хлам, а нам неймется! Мой психолог говорит, что просто родители не умели любить. Не научились. Их тоже в детстве не любили. А дедов прадеды не жаловали. Это могло длиться веками. Века искалеченных жизней! Тьма-тьмущая народу! И в этой котовасии должен был найтись тот, кто сможет соскочить. Только самому ведь оторваться не под силу. Поэтому тебя выдавливают! Корежат. Душат. Предают. Мешают с говном.
Фигура Матери подходит, садится рядом. Обнимает куклу за плечи и что-то шепчет ей на ухо, синхронно Дочь обнимает себя руками и почесывает ухо, будто от щекотки.
Дочь: И если ты выдержал – значит псдох. А если вырвался, то выжил. Но не благодаря себе, а благодаря тем, кто остался. Они вытолкнули. Выперли тебя к #бене матери! Чтобы жизнь твоя пошла по-другому. Чтобы встретились другие люди. И с ними все случилось иначе. Чтобы долюбили, донежили, донянчили, дорастили, признали тебя! Опознали как свою. Избаловали вдрызг! И не знали потом сами, что же с этим делать… (Улыбается.) Сегодня мне исполнилось сорок. И я другая. Научилась любить. Благодарить. Понимать. Прощать. И отступать, когда рискуешь сделать больно. Я стала похожей на тех, кого всю сознательную жизнь стеснялась и считала недосягаемыми. Сегодня, я одна из них! Но ведь благодаря своим.
Раздается телефонный звонок. Фигура Матери отстраняется от куклы.
Дочь вздрагивает, нажимает на дисплей телефона, чтобы ответить и ставит на громкую связь.
Мужской голос: Я подъехал. И где мой взрыв на макаронной фабрике?
Дочь: Твой взрыв прощается с тенями.
Мужской голос: Аааа! Ты не забыла, что ресторан на семь заказан? Мне подняться?
Дочь: Нет! Паш…
Мужской голос: …пошел я!
Дочь: Да! Пошел ты!
Мужской голос: Ну ладно. Жду тебя внизу. Только ты не плачь, а то я тоже буду плакать. А у меня сегодня тушь неводостойкая.
Дочь: Не будешь ты сегодня плакать. Ходи красивый.
Пауза.
Мужской голос: Понятно. Ладно. Я сейчас съезжу по делам и вернусь минут через двадцать. Буду ждать. Люблю тебя.
Дочь: И я тебя. Давно.
Кладет трубку. Выдыхает. Несколько минут сидит неподвижно.
Фигура Матери незаметно кладет куклу рядом с дочерью и отходит. Дочь поднимается, оправляет платье. Оглядывается в поисках шляпки. Замечает куклу.
Дочь: Обалдеть! Это ты? Вот уж не думала, что встретимся когда-то! Сколько мне было лет тогда? Десять? Двенадцать? Четырнадцать! Точно. Ты была последней куклой подаренной на день рождения. На следующий год уже дарили маникюрный набор и два яблока. Вот тогда как-то сразу стало понятно, что намечается «пипец котенку».
Разглядывает куклу. Греет в руках, будто пытается вспомнить ощущения. Пауза.
Дочь: Ладно. Дело прошлое. И все-таки странно, как же ты уцелела? Впрочем, неважно. Мы обе чудом уцелели. Пойдем-ка домой, детка! Нам больше нечего здесь делать.
Дочь надевает шляпку, берет на руки куклу, сумочку и поворачивается, чтобы уйти. Делает несколько шагов к двери и вдруг разворачивается в сторону Фигуры Матери.
Дочь: Неужели ты правда думаешь, что я тебя не чувствую?! Серьезно? Да мне твой запах «Красной Москвы» в нос ударил еще подступах. Ты не меняешься даже после смерти! Всю жизнь боялась откровенных разговоров. Замолкала. Дулась. Убегала. Мотала. Истерила. Только бы не говорить! Вот и теперь решила куклой откупиться? Нет. Давай-ка по-взрослому! (Откладывает сумку и куклу в сторону и вплотную подходит к Фигуре.) Почему было просто не сказать, что ты не тянула эту жизнь? Зачем было «дружить» со мной? Тащить меня в свою постель сначала с отцом потом с любовником? Жаловаться на них обоих? Я тебе не ровня. Когда ты «дружила» я оставалась без опоры. Голая спина! Ты ведь великая, а я маленькая, мама! И даже если завтра «умрут» все боги разом – дети будут молиться родителям. Это же так естественно! Нафига вы пытались уровняться со мной? Нафига меня пытались сделать «родителем» двум дерущимся великовозрастным детятям? (Передразнивает мать) «Если бы не ты, мы бы давно уже вместе не жили!».
Херня собачья! Вам каждому было удобно жить так, как вы жили! И это был осознанный выбор. А я-то дура столько лет мучилась виной. Изнывала от ответственности за случившееся. До боли и хруста в позвоночнике. Господом-Богом себя возомнила. Балда! Все оказалось, гораздо проще. Вы большие – я маленькая. Ваши отношения мужа и жены меня не касаются – я маленькая. Даже если бы вы убили друг друга, ответственность была бы на вас – я маленькая. Я - ребенок и это никогда не изменится. Сколько бы не было нам лет!
Опускается к ногам Фигуры.
Дочь: А знаешь, в чем самый большой прикол? Я даже вижу тебя. Часто-часто. В зеркале. С возрастом, стала ужасно на тебя похожа. Внешне просто копия. Помнишь, ты говорила что «у тебя нет детей», никто на тебя не похож. И я верила. А после разрыва вообще убеждала себя, что похожа исключительно на папу и его родню. Посмотри! (Достает из сумочки зеркальце.) Я – это ты. Узнаешь? Как же я ненавидела тебя! Желала таких же мучений, какие мы пережили с папой. Мечтала убить тебя. Видеть твои слезы. Видеть как ты осталась одна, сморщенная спившаяся тетка! Проклятая гордыня! Ты ведь никогда не просила прощения. Даже когда прекрасно понимала, что косячишь. (Встает в позу и копирует мать) «Да! Вот такое я говно! А ты мое говно!».
Усмехается.
Мы с тобою две «говны», потому что у нас… фигура!
Пауза.
Дочь: Если бы тогда: в мои шестнадцать, двадцать, двадцать пять ты попросила прощения – я бы простила все и сразу! Клянусь, никогда бы не вспомнила тебе прежние «художества». Я не стала бы с тобой общаться, но и зла не держала. Однако, ты не просила. Никогда. Проклятая гордыня! (Снова опускается к ногам Фигуры.) И все закончилось червями. Как всегда. Не бывает другого финала. Мы жили все так, как считали нужным. Я приняла это и признала. Да, мои родители вот такие. При жизни они называли себя говном. И что-то в этом было. Шучу-шучу! Я ведь стою на ваших плечах. А на говне стоять – не самый цимес! Теперь, я наконец могу любить вас безо всяких условий. Вы стали только моими. Теперь вы близко-близко. Всегда рядом. В моих снах. В моих мыслях. За моей спиной. Пазл сложился. Все заняли свои места. Жаль, что для этого вам нужно было умереть!
Дочь встает. Отряхивается. Берет сумочку и протягивает куклу Фигуре Матери.
Дочь: Ладно. Завтра сюда заедут другие люди творить свою историю. Сегодня я вернулась за своей. Я пришла за своей. Нам больше нечего здесь делать. Пойдем со мной, мама! За этими стенами совсем другая жизнь.
Фигура Матери медленно берет куклу за ручку и все трое идут к выходу. На пороге все еще раз оглядываются. Стоят несколько секунд. Затем переступают порог, Женщина гасит фонарик телефона и закрывает дверь на ключ.
Голос автора: Знаешь, чего я хотела, зритель? Чтобы тебе пришел пипец. Только не со спины, а в лоб. Чтобы ты распластался в убожестве и лжи своих поступков. Признался во всем. И сгорел уже от угрызений совести. Только до тла. «Потом» уже не будет. «Потом» останутся только объятья. И если я попала, ты можешь просто обнять меня. Без слов. Сегодня, мы те, кто выжил.
Занавес.
Действующие лица:
Дочь – девочка-подросток которая по ходу пьесы «вырастает» с 12 до 40 летнего возраста.
Мать – моложавая полноватая ухоженная женщина 50 лет.
Знакомая
Фигура Матери
Картина первая
Действие происходит в комнате девочки-подростка. Из мебели: письменный стол, стул, кровать. Повсюду в беспорядке валяются вещи. Тарелки с остатками еды.
За дверью комнаты виднеется большой синий экран. По ходу, на нем будут появляться какие-то сцены. Сейчас на экране, мелькают кадры любительской свадебной видеосъемки: сборы жениха, невесты, «выкуп».
Дочь: Какое счастье! И наконец-то комната моя! Сестра. Сегодня. Уехала. Нахрен!
Начинает отплясывать. Останавливается и копирует участников действа.
Тётенька из ЗАГСА: Дорогие молодожены! Какого хера вы стоите тут как две алтайские целки, когда на самом деле невеста брюхата?
Оскорблённая мать невесты: Да как вы смеете такое говорить? Она же еще невинная девушка!
Тётенька из ЗАГСА: Серьезно бл#дь? Серьезно? Наверное поэтому у невинной двушки юбка прям под сиськами начинается? И жует она все время даже в ЗАГСе тоже наверное от приступа невинности? И физиономию у нее от невинности раздуло? Просто пузо на нос лезет!
Оскорблённая мать невесты: Главное, чтоб тебе ничего не лезло! А я со своей дочерью сама разберусь!
Тётенька из ЗАГСА: Да ты уже разобралась! Хватит короче херню нести про ячейки общества, корабли любви и верность до гроба. Объявляю вас мужем и женой. Ставьте подписи и убирайтесь к чертям!
Оскорблённая мать невесты: Смотри-ка моралистка нашлась обоссанная!
Тётенька из ЗАГСА: Пошли вон, лицемеры!
Оскорблённая мать невесты (оборачивается к невесте): А тебя я прокляну за то, что наплевала на материнские слова и полезла трахаться до свадьбы!
Невеста: Мам, ну ты же сама сказала: «Подружи!».
Оскорблённая мать невесты: Так нихера ты «подружила»! Аж беременность на четвертом месяце «надружила»! Завтра второй день отгуляем, собирайтесь и уматывайте из дома. Чтоб ноги вашей здесь больше не было! Еще не хватало, чтобы мне люди глаза тобой кололи!
Невеста: Ну мам! Ну куда?! Ну мам! Ну маааам!
Оскорблённая мать невесты: Во те Бог – вот порог! Доченьку-кровиночку нянчила! Ночей не спала! Холила-лелеяла! А ты пришел, козел, и все растоптал!
Жених: Да вы же сами говорили «подружи» с ней, дома сидит, синяя вся, в монастырь собирается!
Оскорблённая мать невесты: Да ты заткнись! С моего стола ел-пил, да еще и обесчестил нас!
Жених: Обес-чего?
Оскорблённая мать невесты: Обесчестил, сука! Ничего святого у тебя нет! Сам выродок как полынь в огороде рос. Так теперь и у нас все засрал! Растоптал! Опозорил! Уезжай! Собирайся и у#бывай! А мы уж тут вырастим-вынянчим деточку!
Невеста: Не смей! Не смей так разговаривать с моим мужем! Я люблю его! Он отец моего ребенка!
Оскорблённая мать невесты: Ах ты вот как запела! Сучка брюхатая! Я ее защищаю! Я ее кормлю-пою. Я ее одеваю-обуваю! А она матери такое в лицо говорит!
Жених: Да в какое лицо?!
Оскорблённая мать невесты: В материнское! Чтобы когда умру к гробу моему не подходили. Чтобы не вопили мне: «Мамочка милая, прости!». Чтобы ноги вашей на могилке моей одинокой не было. Близок локоток тогда будет - да не укусишь!
Жених: Да какой локоток?!
Невеста: Заткнись! Мамочка милая, не умирай! Я с тобой буду жить! Всегда! Я в монастырь уйду! Я ребенка в детдом отдам! Мамочка, не умирай!
Оскорблённая мать невесты: Нет уж! Довела мать! Измучила! Уезжай теперь с ним! Уходи с родительского дома! Узнаешь что это такое быть мужней женой!
«…Станут руки грубей станут волосы глаже!...».
Будешь знать как мать предавать! Навсегда ты передо мной в долгу неоплаченном. Поняла?!
Невеста: Мамочка милая, не умирай! С тобой останусь! С тобой! Аааааай! Больно! Как больно, мама! Живот…
Оскорблённая мать невесты (жениху): Доволен? Довел? Всем нервы скрутил? Если она сбросит, я тебя прихлестну! Своими руками придушу! Собирайся вези ее в больницу! Еще бы я тут перед людьми не позорилась из-за вас! А оттуда сразу к себе на хату, чтоб глаза не мозолили. Прикрыли родители ваш позор. Хватит! Отрезанный ломоть. Нам вон еще маленькую поднимать.
Жених: Да какую маленькую?!
Оскорблённая мать невесты: А ты свои кобелиные ручонки к ней не тяни! И глазенками сальными не мажь. А то я вмиг тебя оскоплю, понял! Козел вонючий! Нашелся мне! Иди-иди с жаной своей! Заводи мотор и вали нахрен!
Дочь: Занавес!
Картинно кланяется и начинает танцевать под звучащую из-за двери музыку.
Дочь: Но самый прикол, что пока все ругались папа отплясывал перед гостями «танец тестя». Под песню Шуфутинского «Тюрьма центральная». Самая свадебная песня из всех возможных. Он даже кофточку свою лучшую надел. В серую вертикальную полоску. Как чувствовал!
Танцует под «Тюрьма центральная», стараясь копировать неловкие танцевальные движения взрослого мужчины.
Дочь: А мне так стыдно было за всех. Пипец как стыдно! Хотелось убежать далеко-далеко, ослепнуть и оглохнуть. Только чтобы поскорее все ушли! Но у меня сегодня ведь еще и день рождения. «Люди пришли и тебя поздравить!». Поэтому, я должна была всех их терпеть. Как они подходили. Тискали. Дышали в лицо луком, водкой, сигаретами своими погаными! Особенно дядьки. Как целовали в губы. А иногда тайком, типа незаметно трогали за болючую грудь. Как мерзко! Так стыдно!
Резко появляется мать и начинает колотить в закрытую дверь.
Мать: Доча! Дочь! Дочик! Ты спишь что ли уже? Спишь?! А ну сходи нам за банками в погреб! Слышишь?! А ну вставай! Вставай говорю! Не встанешь – позову отца, чтобы за волосы тебя выволок и заставил голую за банками идти!
Девочка вздрагивает и пока мать молотит в дверь кулаками нехотя одевается. Затем идет открывать дверь.
Дочь: Чего тебе?
Мать: О, царя подняли! Ты как разговариваешь с матерью? Я тебе не бомжиха и не тетка с помойки. Собирайся иди за банками!
Дочь: А вы сами сходить не можете? Я уже сплю.
Мать: А мы тебя, тварь неблагодарную, рожали чтобы самим в погреб бегать?!
Дочь: Ой, все! Ты пьяная! Схожу уже.
Мать: Да, мать пьяная! Да! И что теперь?! И что? И что?! Да, вот такое я говно!
Дочь пытается обойти мать. Но та хватает ее за руки и, обдавая перегаром, шепчет.
Мать: Сегодня на Катьку глянула. Так жалко ее стало!
Дочь: С чего это?
Мать (сочувственно): У#быще. Вот у#быще и все тут! Ровненькая как доска. Ножки тоненькие, кривенькие. Пока раздвинешь – сломаешь. Уши закрой! Плечи огромные. У#быще!
Дочь: И только ты красотка писанная!
Мать: Ну извини! У меня фигура…
Дочь (язвительно): …а у всех остальных не фигура!
Мать (смеется): Фигура! Фигура да дура!
Пауза. Мать оглядывает девочку.
Мать: И у тебя моя фигура!
Подходит ближе к девочке. Та срывается с места.
Дочь: Так, понятно. Все! Иди-иди-иди!
Девочка убегает.
Мать (нарочито громко причитает ей вслед): Красавица моя! Кровиночка! Капелька водички! Помощница! Моя доча!
Мать поворачивается к экрану на котором все так же идет «свадьба». Смотрит на него, временами касается рукой каких-то картинок. Затем резко плюет прямо в экран. Садится. Закуривает. Сидит молча какое-то время. Затем встает, снова смотрит на экран.
Мать: Какой бл#дь цирк! Поскорей бы уж сдохнуть что ли.
Уходит.
Картина вторая
Та же комната. Вечер. В комнате прибрано. Стол с красивой настольной лампой перед разобранной белоснежной пастелью. Мягкий свет. На постели сидит большая нарядная кукла.
В комнате девочка. На ней длинная бесформенная футболка. Она стоит перед зрителем как перед зеркалом: рассматривает себя, трогает лицо, руки, плечи.
Дочь: Четырнадцать лет – это не юбилей. И значит, нечего его отмечать. Так родители сказали, когда я попросила разрешения устроить вечеринку и пригласить моих друзей. Странно так, ведь свои дни рождения взрослые отмечают каждый год. Ну не могут же они все быть у них юбилеями?!
Пауза.
Дочь: А папа вообще дал! (Пародирует тон и манеру разговора отца.) Твои друзья «будут стоять на ушах» и не дадут нам покоя. А я хочу спокойно ходить по дому в трусах и пердеть там, где захочется. Так что никаких тебе!
Берет со стола куклу. Разглядывает ее. Вертит в руках.
Дочь: Значит собственные гости ему не мешают все это делать! Значит при них он появляется исключительно в трусах и под пердячую канонаду. Конечно бл#дь! Старый козел! Ну и что? В результате это самый дурацкий день моего рождения! На который никто не пришел. Только предки. Которые сука опять подарили куклу. Как в прошлом году. И в позапрошлом. Хотя я просила приставку! У меня в комнате уже гребанный «Детский мир»! Нахер они мне их дарят? Как-будто мне пять лет!
Усаживает куклу напротив себя и обращается к ней.
Дочь: Положили тебя рядом со мной спящей. И стояли бл#дь – смотрели на нас. Как на похоронах. Мать, наверное, опять плакала. Ненавижу когда она слезы льет! Как пьяная. И пьяную ее ненавижу: она то дерется, то целоваться лезет, то рыдает!
Хватает куклу за волосы, приближая ее вплотную к своему лицу.
Дочь: Она хлюздила на всех моих школьных праздниках! Все мамы как мамы, а моя… Так стыдно! А потом еще на глазах у всех целовала меня в губы и хлопала по заднице! Пипец! И Пашка это видел … Б#яяя!
Резко роняет куклу, закрывает лицо руками и замирает на несколько секунд. Затем вскакивает и начинает бегать по комнате, тряся руками и шепотом выкрикивая: «Я все забуду! Я все забуду! Я все забуду!». Выбивается из сил и, запыхавшись, падает.
Дочь: Да гори они все огнем! Вот если бы можно было Пашку пригласить на день рождения! И чтобы он пришел с цветами. Или конфетами. Да без разницы – главное чтоб пришел. И рассмешил меня! До истерики! Чтобы задыхаться от хохота. Елозить ногами и хвататься за стены. Открывать рот, а оттуда ни звука. Чтобы на меня напала икота. Чтобы я икала весь вечер и весь следующий день. А он бы все смешил да смешил! И чтобы мама сказала свое любимое: «Уссссысссяя!». И папа сказал бы мне: «Туракоу»! А я бы все равно смеялась. И очень им гордилась. И нисколечко не думала, что ему с нами скучно или стыдно. Как мне с этими тупорылыми взрослыми.
Молчание. Не глядя, нащупывает брошенную куклу и поднимает ее за волосы.
Дочь: Или взяла бы да и выгнала его!
Поднимается на ноги и громовым голосом в пустоту.
Дочь: А ну пошел отсюда, козел вонючий! И он тогда сразу бы понял, как я его люблю! Понял. И не ушел. Вот не ушел бы и все тут! Как мама говорит: выгоняешь через дверь, а он в окно лезет. Так и Пашка бы… Или как наш сосед дядя Витя сказал: «Если бы я был молодым, ходил бы и ходил за ней. Она гнала бы меня. А я, как пес, жил в будке. Только бы рядом с ней». Вот бы и Пашка так…
Снова резко срывается с места, начинает бегать по комнате, тряся руками. Затем, резко останавливается. Разворачивает куклу и продолжает говорить теперь уже ей.
Дочь: Но Пашка не придет. У него Даша! Длинная, белобрысая, некрасивая девочка и плохими зубами и кожей. Старше меня на целый год! Со своим дурацким куриным выщипом на голове. Пашка зовет ее «моя, цвета обгоревшего валенка». Моя… И что он в ней нашел? И почему совсем не смотрит на меня, ведь я в тысячу раз красивей?!
Нерешительно подходит к «зеркалу». Делает шумный выдох и резко сдергивает с себя одежду. На секунду замирает, растеряно глядя в зеркало, потом зажмуривается и падает на колени. Мечется. Ползком, с зажмуренными глазами, нащупывает одежду. Прикрывается ею. Наспех укутывается.
Дочь: Какая же я уродина! Зачем я такая кому-то нужна?! Никому! Никому! Никому! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу себя!
Бегает по комнате, мнет, рвет какие-то бумажки, лупит подушки, пастель. Вцепляется зубами в одеяло и треплет его как собачонка.
Включает музыку, танцует. Движения похожи на судороги или конвульсии боли. Танцуя, она безмолвно кричит.
Раздается громкий стук в дверь.
Мать (заплетающимся языком): Что ты там делаешь? Что за звуки? А-ну, открой дверь! Ты одна? Ты почему еще не спишь? А-ну открой! Слышишь!
Дочь замирает. Сжимается в комочек. Выключает музыку. Ползет к двери.
Дочь (нарочито громко в замочную скважину): Слышу! Ничего не делаю. Я одна. Просто… играю с новой куклой. Уже укладываюсь. Я хочу побыть одна.
Мать еще раз дергает дверь. Дверь заперта. Раздается резкое шипение, будто что-то «уплыло» на плите.
Мать: Ах, #битттвоюмать! Борщ! Ты бл#дина полоротая!
Вскидывается и убегает.
Картина третья
Вечер. Девочка лежит на полу в позе эмбриона. На экране за дверью идет дождь.
Двери комнаты с треском растворяются. Появляется мать. В ее руках таз с овощами. Она с грохотом опускает его прямо на письменный стол рядом с постелью. На протяжении всего действия она чистит и кромсает все вместе в этот таз.
Мать: Ты что не могла это почистить к моему приходу? Кобыла. Тебе сегодня шестнадцать лет исполнилось. А ума ни в жопе, ни в голове. Мать от чего ушла, к тому пришла! Ни к херу не годная. Безголовая дура. Двадцать раз пожалела, что тебя, тварину, родила. Надо было аборт сделать!
Дочь: Началось! Села на любимого! Потерпи еще немного. Скоро уеду учиться и вы с отцом обо мне не услышите.
Мать: Ты как, бл#дь, с матерью разговариваешь? Я тебе кто здесь?! Тетка с помойки? Я тебе рот до ушей разорву, поганка, поняла?! Вот так. Уедет она. В жопу носом - клевать просо! Смотри, чтоб под горку не разнесло! Работать пойдешь. В мехцех или вон в автобазу. Живешь нами, как червь яблоком. Никто тебя здесь терпеть не собирается. Поняла?!
Дочь: Лучше бы правда аборт сделала, чем так ненавидеть меня, но растить. Только бы люди не сказали, что ты плохая мать! Ну и пойду работать, чтобы поскорее уйти от вас.
Мать: Заткнись! Чтоб ты сдохла! Надо было, чтобы еще тогда, в пузе, сдохла и я тебя не видела! Шкафы двигала, марганцовку пила, в бане до обморока парилась. Уже во время схваток спирт пила. Все надеялась, что отравишься и подохнешь. Так нет, ссука, выжила!
Дочь: Не я в этом виновата. Ты же сама говорила, что хотела еще одного ребенка!
Мать: Когда хотела – хер тебе в уши! Вторичное бесплодие. Муж-алкоголик. Избил – разошлись. А тут твой отеся. Влюбился как дурак. Начальник! Красавец! Дом – полная чаша, дети взрослые, жену не любит! А чего бы и нет-то?! У меня детей не должно было быть никогда – трахайся не хочу. Вот и расслабилась. Когда уже хватились, четвертый месяц шел. Никто аборт делать не брался. А этот дурень взял да от семьи ушел! Поехали, говорит, на БАМ все с чистого листа начинать. Вот и начали на свою голову!
Дочь: Можно подумать ты хуже стала жить! Что он тебя не любит или хоть чем-то обижает.
Мать: Подгуливал наверное. Очень уж до баб охочий был по молодости. Да сейчас-то чего?! Не мужчина он уже. Поняла?! И если бы не ты, никто бы с ним не жил, понятно тебе!
Дочь: Я на свет не просилась.
Мать (выскакивая из-за стола): Тварь ты неблагодарная! Ты передо мной навеки в долгу неоплаченном! На веки вечные!
Заливается слезами. И сквозь слезы поет: «Родительский дом начало начал..».
Растравляет. Жалобит саму себя.
Дочь (паясничает): А как вам надо «долг оплачивать»? Спасибо, мама-с, что имела-с секс с отцом-с! Поклон месту выхода на свет. Спасибо, папа-с, что не вытер-с об трусы-с! Поклон трусам. Так надо делать?
Мать (срываясь на визг): Паскуда! Чтоб когда я умру, к гробу не подходила!
Дочь: Началось! Не беспокойся - на торжестве меня не будет!
Мать: Исчадье ада! Черти мне тебя надавали! Сколько ночей я из-за тебя суки не спала, когда ты обожглась и восемь суток умирала в больнице! Сколько боли я из-за тебя перенесла! Сколько слез вылила!
Дочь: Так ведь из-за твоего недосмотра и обожглась. Ты не смотрела за мной. Мне был только год от роду.
Мать: Год и два месяца! И еще год в больнице. Полжизни ты у меня унесла!
Дочь: А сколько у меня унесла ты? Я вся в шрамах. Ты ничего не сделала, чтобы помочь их убрать. Наоборот! Тебе же нравится говорить, что я буду ходить в шрамах пока ты жива.
Мать: Да! Да, ты будешь ходить в шрамах пока я жива. Не будет так как ты хочешь. Будет так как сказала я!
Дочь: Да за что ты меня так ненавидишь? Чем я так уж сильно перед тобой виновата?
Мать: Какая глупость! Кто тебя ненавидит? Что ты мелешь своим языком, как собака хвостом? Стоишь тут строишь из себя мученицу. Да рассказываешь всем, что я тебя не люблю!
Дочь: А разве любишь?
Мать: А ты ее сначала заслужи! Не за что мне тебя любить. Ты на что вообще надеешься? Сопля зеленая! Что! Зачесалось уже? Перед мужиками хвостом хочется крутить? Смотри мне!
Дочь: А что мне смотреть? Я все уже увидела. Тебя и соседа дядю Витю видела, когда папа в больнице лежал…
Мать подбегает и с размаху бьет девочку по лицу.
Мать: Ничего ты не видела, ясно?! Я тебе сама рот до ушей разорву, если еще раз пикнешь, тварь! За мной она взялась следить! Да я сделаю так, что никто на тебя не взглянет во веки веков! Или сама к себе никого не подпустишь!
Молчание. Девочка медленно встает, выпрямляется во весь рост. Подходит к матери вплотную и говорит очень тихо.
Дочь: Ненавижу тебя. Презираю. Мне стыдно за то, что ты моя мать. Все нервы вытрепала. Я не могу с тобой больше! Я не хочу с тобой больше! Да будь ты проклята!
Мать (оторопело): Да будь ты сама проклята… Сама ты проклята! Ты чего это матери такое городишь?! Я не боюсь тебя. Отойди! Не боюсь! Ааааа! Люди! Помогите!
Дочь: Завтра позвонишь тете Наде. Скажешь ей, что я хочу сменить школу. Конфликт с учительницей. Скажешь, что поживу у нее, как она и просила. Поняла?
Мать: Да что ты говоришь! Ишь, какая широкая нашлась! Бери и звони сама, если такая взрослая.
Дочь: И позвоню! А если ты устроишь свой любимый цирк: прекрасная мать и неблагодарная сука-дочь - я тебя убью. За отца убью. За свое изуродованное детство убью. Не забывай, что я твоя дочь.
Медленно разворачивается и швыряет матери в лицо куклу. Та вздрагивает, не успев увернуться.
Мать: Вон она меня как! В лицо ударила! Маму родную! Кровью своей ее выкормила. Вынянчила. Ссанки-сранки ее стирала. Ночей не спала. Вырастила. А она… Тварь неблагодарная.
Разворачивается и уходит, тихо прикрыв за собой двери. Девочка почти падает на пол. Сворачивается в клубок и закрывает глаза. Вдруг дверь с треском открывается. В комнату врывается мать.
Мать: Что, думала верх надо мной взяла?! А вот я тебя погань такая сейчас! Зашибу, ссука, своими руками!
Кидается на девочку и начитает ее лупить. Та подскакивает и бежит к выходу. Мать бежит следом, продолжая кричать и бросая ей вслед попавшие под руку вещи. Дверь в комнату остается открытой.
Картина четвёртая
Та же комната. Темно. Посередине яркий экран – он заслоняет собой все пространство. Вещи спрятаны. Пустота. На экране изображение мелькающего за окном поезда пейзажа. Характерные для поезда звуки.
В центре, напротив экрана два стула. На одном из них, отвернувшись спиной сидит человек – это Знакомая. Ее лица не видно. Напротив, повзрослевшая Дочь – молодая, подтянутая женщина.
Знакомая: Кто сказал бы – не поверила, что тебя встречу! Со школы ведь не виделись. Ты тогда так резво слиняла! Мы вообще не поняли юмора. Не ходишь и не ходишь. На звонки и сообщения не отвечаешь. Думали заболела, хотели уже домой к тебе идти проведать. А тут мать твоя за документами явилась. Типа тетя заболела и надо было срочно отправить тебя к ней, так что доучиваться будешь в другой школе. Она когда документы забирала, так плакала!
Дочь: Это она умеет…
Знакомая: Да ладно тебе. Прикольная тетка! Только с отцом твоим нехорошо поступила, когда чужого мужика в дом привела. Какие там были драки – ты бы знала!
Дочь: Я а знала. Они мне потом звонили. По очереди. Сначала мать с жалобами и угрозами, что снимет побои и сгноит его в тюряге. Потом отец, что убьёт ее, если еще раз она с хахалем ночевать дома останется. Короче…
Знакомая: Ни хера себе! Отчаянная она у тебя!
Дочь: А чего ей бояться-то? У отца уже на тот момент два инфаркта было. Он еле ноги передвигал. А этот здоровый бугай. Она их стравит, чтобы передрались, а потом смотрит забавляется. Прекрасной дамой, наверное, себя чувствовала, ради которой рыцари #башатся.
Знакомая (смеется): Ты как чё скажешь! Дома-то давно была?
Дочь: С тех пор как папа умер не была.
Знакомая: Сколько лет уже?
Дочь: Пятнадцать в этом году. Мне тогда был двадцать один. Уже в институте училась. Сегодня мне кстати исполнилось тридцать шесть. Хочешь конфету?
Знакомая: О, поздравляю! Отмечать едешь?
Дочь: Я не отмечаю. Это же не юбилей. Да и вообще не люблю все эти гульбища.
Знакомая: Понятно. А папа ведь не старый был совсем дядька. Помню, как ни зайдём к тебе, он вечно в семейниках нам дверь открывал. Добрый был. Безотказный. А отчего умер?
Дочь: Обширный инсульт. Оно и неудивительно, когда тебя четыре года подряд целенаправленно убивают.
Знакомая: Да уж, не позавидуешь!
Пауза.
Знакомая: Так я не пойму, ты после папиной смерти в смысле вообще ни разу дома не была?
Дочь: Нет. А зачем? Отец остыть не успел, мадам потащила меня нотариусу. Там были уже готовы документы об отказе от наследства. Я их сдуру подмахнула. А через три дня мне купили билет и отправили «дальше учиться». Чтобы не мешала мадам строить новую счастливую семью. Пипец конечно был полный! Отцу еще девять дней не исполнилось, а я уже вернулась в общагу. Общага пустая – все на коникулах. Вот я по этим пустым коридорам ночами и бегала. Не могла спать. Благо за мной мальчик с лингвистического еще до смерти папы начал ухаживать. Мы поссорились перед отъездом. Когда стало совсем невыносимо, я позвонила ему. Приехал. И полгода практически не отходил от меня. Не знаю, что бы делала без его.
Знакомая: И мама к тебе больше не приезжала?
Дочь: Приезжала. Только лучше бы она этого не делала. Каждый раз потом шла с вокзала и выла белугой. Мы чужие и с этим ничего нельзя поделать.
Знакомая: Когда вы в последний раз виделись?
Дочь: Года три назад. В суде. Она в суд подала, чтобы лишить меня прописки в квартире, которая от папы осталась. Судились два года. А потом в какой-то момент я поняла одну вещь, что больше не хочу тратить на нее ни секунды своего времени. Ни одной секунды. Стало не интересно. И сдалась. Она получила квартиру, без моего участия. А я получила себя. И пошла жить собственную жизнь. Будто вылезла из вонючего болота. Вот и все.
Молчание.
Знакомая: А твоя старшая сестра? С ней-то обещаетесь?
Дочь: Нет. Она осталась с матерью. Не знаю как там сложилась ее жизнь. Знаю одно – они с мамой друг друга стоят. И никогда не расстанутся.
Молчание.
Знакомая: У тебя семья?
Дочь (качает головой): После такой «счастливой жизни» в родительской семье, вот уж чего мне не хочется, так это продлевать традицию. Никогда не хотела замуж. Творить свой личный ад в стенах квартиры. Нет уж, увольте!
Знакомая: Ну ты загнула! У тебя все могло быть иначе.
Дочь: С какой радости? Если растёшь в крысиной стае, какая у тебя модель поведения? Ровно такая же. Вот, пусть эта дуристика закончится на мне. Никто от меня не родится. Пусть этот род закончится уже к чертям!
Молчание.
Дочь: Ладно. Мне пора выдвигаться. Следующая станция моя.
Знакомая (торопливо): Ну ты все равно не падай духом. Молодая-красивая! Еще будешь счастлива. Мужики за тридцатник обычно с первыми женами разводятся.
Дочь (собираясь уходить): Зачем они мне?
Знакомая: Да ладно! Помнишь Пашку-Каланча? Развелся! Я же знаю, что он тебе нравился! Нравился же?
Дочь: Ну нравился и что с того? Мальчик из хорошей семьи. Дома тишь да глядь. Что у нас могло быть общего? Женился на девочке которую любил со школы. Скорее всего, была нормальная семья. Ну может потом любовь прошла или чего не поделили. Мало ли. В любом случае, нормальным людям лучше с нормальными людьми. Что ему могла дать морально изуродованная я? Ничего! Ладно. Все это розовые сопли. Пойду я.
Знакомая: Пока! А приветик от тебя я ему все равно передам.
Дочь: Ага, давай! Пока!
Уходит.
Пауза.
Движение поезда на экране останавливается. Знакомая встает со своего места, заходит за экран и исчезает в темноте.
Картина пятая
Та же комната. Полумрак. Следы запустения. Вещи в беспорядке. Так выглядит давно покинутое людьми жилище. Дверь в комнату закрыта. Экран за дверью. Он темный.
Слышатся попытки открыть дверь ключом с внешней стороны. Чертыханье. Что-то с грохотом падает. Вскрики. Снова ковыряние ключом в замке.
Дверь открывается. Заходит женщина в элегантном черном платье. Туфли на шпильках. Модная сумочка. Шляпка. Она через что-то спотыкается, чертыхается, затем включает фонарик телефона и начинает с интересом рассматривать комнату.
Дочь: Надо же, какая она оказывается малюсенькая… А ведь вспоминалась огромной. Как целый мир. Мой мир! Мои мечты. Радости. Слезы. Папа мой. Мама...
Пауза.
Дочь: Как жаль, что мы так и не поговорили!
На заднем плане появляется Фигура Матери. Ее лица не видно. Она незаметно ходит, переставляет вещи и чуть слышно напевает.
Женщина с фонариком обходит комнату. Трогает стены. И продолжает говорить сама с собой.
Дочь: Одной жизни нам оказалось мало, чтобы перестать враждовать. Мама умерла два месяца назад. И никто не сообщил. Общие знакомые знали какие у нас отношения и промолчали. К ее гробу я не подходила. В конце жизни рядом с ней не осталось. Только сиделка, которую наняла ее старшая дочь. Да и ту, говорят, она ненавидела.
Фигура Матери берет в руки валявшуюся в углу куклу. Распрямляет ее, приглаживает волосы, начинает ходить с ней, чуть покачивая. Параллельно движениям куклы, женщина синхронно распрямляет тело, приглаживает волосы, покачивается в такт.
Дочь: Странная закономерность: я только недавно вспомнила, что когда умерла бабушка, папе тоже никто не сообщил. Все знали как они друг друга не переносили. Знали, что он не поедет на похороны. Знали, что когда ушел из первой семьи, будто отрезал. Бабушку вместе с ними отрезал. Ее дохаживали его дети от первого брака. И хоронили. (Усмехается.) А материны родители были алкоголиками. За ней по молодости ухаживал красивый интеллигентный парень из очень хорошей семьи. Но она побоялась показать ему своих родителей. И сбежала. Жалела потом очень и много о нем вспоминала. Но и позже не представляла, как бы он и его семья на них отреагировали. Мать рассказывала, что дед с бабкой бывало перепьются, обоссутся-обосрутся и лежат под столом. А она, приходила из школы, приходила и гребла из-под них. Бабуля гуляла напропалую. Потом все матери рассказывала. Делилась! Как с подругой! Позже, когда дед умер, мать приезжала на выходные и разгоняла бабулины шалманы: пьяных мужиков с нее снимала как блох. Бабушка и умерла от водки. Попала в аварию. Пить было нельзя. А ей свербило. Вот и сказочки конец. Н-да…
Задумывается.
Дочь: А мать ведь тоже попадала в аварию. Кстати…
Молчание.
Дочь: Ощущение, что мы хреновые актеры и героически играют дрянную пьесу. Поколениями, сука, играем! Судьбы в известь – души в хлам, а нам неймется! Мой психолог говорит, что просто родители не умели любить. Не научились. Их тоже в детстве не любили. А дедов прадеды не жаловали. Это могло длиться веками. Века искалеченных жизней! Тьма-тьмущая народу! И в этой котовасии должен был найтись тот, кто сможет соскочить. Только самому ведь оторваться не под силу. Поэтому тебя выдавливают! Корежат. Душат. Предают. Мешают с говном.
Фигура Матери подходит, садится рядом. Обнимает куклу за плечи и что-то шепчет ей на ухо, синхронно Дочь обнимает себя руками и почесывает ухо, будто от щекотки.
Дочь: И если ты выдержал – значит псдох. А если вырвался, то выжил. Но не благодаря себе, а благодаря тем, кто остался. Они вытолкнули. Выперли тебя к #бене матери! Чтобы жизнь твоя пошла по-другому. Чтобы встретились другие люди. И с ними все случилось иначе. Чтобы долюбили, донежили, донянчили, дорастили, признали тебя! Опознали как свою. Избаловали вдрызг! И не знали потом сами, что же с этим делать… (Улыбается.) Сегодня мне исполнилось сорок. И я другая. Научилась любить. Благодарить. Понимать. Прощать. И отступать, когда рискуешь сделать больно. Я стала похожей на тех, кого всю сознательную жизнь стеснялась и считала недосягаемыми. Сегодня, я одна из них! Но ведь благодаря своим.
Раздается телефонный звонок. Фигура Матери отстраняется от куклы.
Дочь вздрагивает, нажимает на дисплей телефона, чтобы ответить и ставит на громкую связь.
Мужской голос: Я подъехал. И где мой взрыв на макаронной фабрике?
Дочь: Твой взрыв прощается с тенями.
Мужской голос: Аааа! Ты не забыла, что ресторан на семь заказан? Мне подняться?
Дочь: Нет! Паш…
Мужской голос: …пошел я!
Дочь: Да! Пошел ты!
Мужской голос: Ну ладно. Жду тебя внизу. Только ты не плачь, а то я тоже буду плакать. А у меня сегодня тушь неводостойкая.
Дочь: Не будешь ты сегодня плакать. Ходи красивый.
Пауза.
Мужской голос: Понятно. Ладно. Я сейчас съезжу по делам и вернусь минут через двадцать. Буду ждать. Люблю тебя.
Дочь: И я тебя. Давно.
Кладет трубку. Выдыхает. Несколько минут сидит неподвижно.
Фигура Матери незаметно кладет куклу рядом с дочерью и отходит. Дочь поднимается, оправляет платье. Оглядывается в поисках шляпки. Замечает куклу.
Дочь: Обалдеть! Это ты? Вот уж не думала, что встретимся когда-то! Сколько мне было лет тогда? Десять? Двенадцать? Четырнадцать! Точно. Ты была последней куклой подаренной на день рождения. На следующий год уже дарили маникюрный набор и два яблока. Вот тогда как-то сразу стало понятно, что намечается «пипец котенку».
Разглядывает куклу. Греет в руках, будто пытается вспомнить ощущения. Пауза.
Дочь: Ладно. Дело прошлое. И все-таки странно, как же ты уцелела? Впрочем, неважно. Мы обе чудом уцелели. Пойдем-ка домой, детка! Нам больше нечего здесь делать.
Дочь надевает шляпку, берет на руки куклу, сумочку и поворачивается, чтобы уйти. Делает несколько шагов к двери и вдруг разворачивается в сторону Фигуры Матери.
Дочь: Неужели ты правда думаешь, что я тебя не чувствую?! Серьезно? Да мне твой запах «Красной Москвы» в нос ударил еще подступах. Ты не меняешься даже после смерти! Всю жизнь боялась откровенных разговоров. Замолкала. Дулась. Убегала. Мотала. Истерила. Только бы не говорить! Вот и теперь решила куклой откупиться? Нет. Давай-ка по-взрослому! (Откладывает сумку и куклу в сторону и вплотную подходит к Фигуре.) Почему было просто не сказать, что ты не тянула эту жизнь? Зачем было «дружить» со мной? Тащить меня в свою постель сначала с отцом потом с любовником? Жаловаться на них обоих? Я тебе не ровня. Когда ты «дружила» я оставалась без опоры. Голая спина! Ты ведь великая, а я маленькая, мама! И даже если завтра «умрут» все боги разом – дети будут молиться родителям. Это же так естественно! Нафига вы пытались уровняться со мной? Нафига меня пытались сделать «родителем» двум дерущимся великовозрастным детятям? (Передразнивает мать) «Если бы не ты, мы бы давно уже вместе не жили!».
Херня собачья! Вам каждому было удобно жить так, как вы жили! И это был осознанный выбор. А я-то дура столько лет мучилась виной. Изнывала от ответственности за случившееся. До боли и хруста в позвоночнике. Господом-Богом себя возомнила. Балда! Все оказалось, гораздо проще. Вы большие – я маленькая. Ваши отношения мужа и жены меня не касаются – я маленькая. Даже если бы вы убили друг друга, ответственность была бы на вас – я маленькая. Я - ребенок и это никогда не изменится. Сколько бы не было нам лет!
Опускается к ногам Фигуры.
Дочь: А знаешь, в чем самый большой прикол? Я даже вижу тебя. Часто-часто. В зеркале. С возрастом, стала ужасно на тебя похожа. Внешне просто копия. Помнишь, ты говорила что «у тебя нет детей», никто на тебя не похож. И я верила. А после разрыва вообще убеждала себя, что похожа исключительно на папу и его родню. Посмотри! (Достает из сумочки зеркальце.) Я – это ты. Узнаешь? Как же я ненавидела тебя! Желала таких же мучений, какие мы пережили с папой. Мечтала убить тебя. Видеть твои слезы. Видеть как ты осталась одна, сморщенная спившаяся тетка! Проклятая гордыня! Ты ведь никогда не просила прощения. Даже когда прекрасно понимала, что косячишь. (Встает в позу и копирует мать) «Да! Вот такое я говно! А ты мое говно!».
Усмехается.
Мы с тобою две «говны», потому что у нас… фигура!
Пауза.
Дочь: Если бы тогда: в мои шестнадцать, двадцать, двадцать пять ты попросила прощения – я бы простила все и сразу! Клянусь, никогда бы не вспомнила тебе прежние «художества». Я не стала бы с тобой общаться, но и зла не держала. Однако, ты не просила. Никогда. Проклятая гордыня! (Снова опускается к ногам Фигуры.) И все закончилось червями. Как всегда. Не бывает другого финала. Мы жили все так, как считали нужным. Я приняла это и признала. Да, мои родители вот такие. При жизни они называли себя говном. И что-то в этом было. Шучу-шучу! Я ведь стою на ваших плечах. А на говне стоять – не самый цимес! Теперь, я наконец могу любить вас безо всяких условий. Вы стали только моими. Теперь вы близко-близко. Всегда рядом. В моих снах. В моих мыслях. За моей спиной. Пазл сложился. Все заняли свои места. Жаль, что для этого вам нужно было умереть!
Дочь встает. Отряхивается. Берет сумочку и протягивает куклу Фигуре Матери.
Дочь: Ладно. Завтра сюда заедут другие люди творить свою историю. Сегодня я вернулась за своей. Я пришла за своей. Нам больше нечего здесь делать. Пойдем со мной, мама! За этими стенами совсем другая жизнь.
Фигура Матери медленно берет куклу за ручку и все трое идут к выходу. На пороге все еще раз оглядываются. Стоят несколько секунд. Затем переступают порог, Женщина гасит фонарик телефона и закрывает дверь на ключ.
Голос автора: Знаешь, чего я хотела, зритель? Чтобы тебе пришел пипец. Только не со спины, а в лоб. Чтобы ты распластался в убожестве и лжи своих поступков. Признался во всем. И сгорел уже от угрызений совести. Только до тла. «Потом» уже не будет. «Потом» останутся только объятья. И если я попала, ты можешь просто обнять меня. Без слов. Сегодня, мы те, кто выжил.
Занавес.
Отзывы
Ваш отзыв может быть первым.
