Меня спас Илька

Юра услышал стук в стенку. На улице пасмурно, он давно проснулся, но вставать не хотелось. Да и зачем? Дрова кончились, топить печь нечем, а на дворе еще холодно, хотя заканчивался апрель. Бежать в магазин незачем: вот уж неделю он живет без хлебных карточек, а без них – голод. Мама у него в больнице. Раздробила на пилораме бревном ногу и теперь не скоро встанет. Больница далеко, в городе, чтобы проведать Юра туда не дойдет.

Юра обрадовался стуку в стенку: звали завтракать. Он  поднялся, натянул штаны, сунул ноги в мамины валенки и пошел к соседу. Юра знал, что у дяди Миши в комнате – шаром покати. Он инвалид войны, без одной ноги, пропил свои хлебные карточки и теперь голодует вместе с Юрой. Знать что-то раздобыл, коль стукнул в стенку.
– Проходи смелей, Юрок, будем есть гуляш из сыромятного ремня, погляди, даже блестки жира плавают.Юра отворил дверь, вошел.

Юра подошел к печке. От нее несло теплом. Дядя Миша сидел на стуле и грел свою культю. Она у него постоянно мерзла, хотя завернута в овчину. Дядя Миша деловито помешивал ложкой плавающие в сковороде желтоватые кусочки. Никаких блесточек жира Юра там не заметил.
– Это гуляш? – Юра недоверчиво покосился на варево.
– Гуляш, Юрок, из поросячьей кожи. В молодости едал сало со шкуркой, ох, как вкусна!
– А хлеб есть?
– Хлеб, Юрок, будет, когда фашистам все рога обломаем. Тогда и хлеб будет, и гуляш настоящий.

Юра представлял рогатых фашистов по картинке  из книжки. Он думал, что фашисты  не люди, коль у них рога. Крепкие, как у бугая колхозного, что ходит с коровами. Такие рога обломать не просто, да еще, поди, железные. Юра боялся расспрашивать дядю Мишу, какие из себя фашисты? Но знал: злые, свирепые нелюди.
– Да какие ж они люди, коль фашисты! И никогда людьми не будут. Вон сколько из-за них людей полегло, а сколько голодает. На-ка, попробуй гуляша.

Дядя Миша подцепил ложкой разопревшие в кипятке кусочки, бросил их в чашку и подал Юре. Сам, обжигаясь, тоже прямо со сковороды, дуя на гуляш, отправил в рот несколько кусочков, принялся жевать. Но гуляш не жевался и был тверд, как обыкновенный сыромятный ремень. Все зубы сломаешь.
– Не жуется, – сказал Юра.
– А ты его глотай, в наших желудках даже камень переварится.

Юра попробовал проглотить несколько штук, получилось, но его затошнило. Он отставил чашку и сказал:
– Лучше бы ты не пропивал карточки, тогда бы ели хлеб и консервы.
– Что ж поделаешь, Юра, душа не сдюжила такой жизни собачьей. Картошка из твоего подполья лучше гуляша, но ведь и ее всю съели.
– Всю, я вчера лазил в подполье, одни глазки остались, а они ядовиты. Сам говорил.
– Ядовиты, помрешь.

Юра постоял возле печки, грея спину. Потом натянул  пиджак и пошел на улицу по темному  коридору. Он торопился, шоркая валенками по полу, сильно тошнило. Едва успел выскочить из коридора на высокое крыльцо, как охватило свежим апрельским ветерком, и вышли из Юры ремённые кусочки. Во рту стало горько и противно. Он ухватился за перила крыльца и стоял, качаясь, вместе с низкими апрельскими тучами. Закружилась голова, едва устоял на ногах. Под носом вдруг стало мокро, он лизнул губу языком и понял, что это кровь. Голова продолжала кружиться пропеллером истребителя,  вырезанного  из полена дядей Мишей. Чтобы не упасть, Юра медленно опустился на грязную ступеньку крыльца и вытер рукой кровь. Посмотрел на ладонь, ее было много, и бежала ещё. Юре стало жаль себя, на глазах навернулись слезы, но он крепился,  вспоминая слова отца: «Юра, как бы тебе не было трудно, не гнуси. Ты – мужчина!»

Отец Юры работал на военном заводе и редко появлялся дома. Пешком шагать из города в поселок на Бадалыке далеко, на попутной машине не всегда удается. Простоишь на дороге с поднятой рукой, а когда отдыхать, если работать стали по шестнадцать часов в день?  Питались в заводской столовой. Пища постная, порции маленькие, хватало только  «заморить червячка». От недоедания и напряженной работы у станка стали пухнуть ноги. Ослабевших рабочих отправляли с завода домой на поправку. Но как мог отец поправиться дома, если его мобилизовали из сельских мастерских  на завод и  поселили в  общежитие? Он не захотел оставлять семью в опустевшем поселке и привез в город. Квартиры не нашлось, поселили в барак. Сорок третий год оказался неурожайным, уставшие от войны люди сильно не доедали. Осенью удалось выкопать на огороде  картошку, привезти сюда да купить немного муки.
Жена, мать Юры, как и все женщины, выполняла тяжелую мужскую работу, но зато получала продовольственные карточки. И вот изувечилась, надолго попала в больницу. Мальчишка остался один. Как он там сейчас, бедствует? Присматривают ли за ним соседи? Самый раз повести разговор с начальником цеха, чтобы отпустил домой на поправку. Ноги уже не держат и почти не ходят. Лучше ли будет, если совсем откажут, и он  свалится на больничную кровать?

Юра сидел на крыльце, запрокинув голову назад, с зажмуренными глазами, унимая бегущую кровь.
– Ай, кто это тебе по сопатке врезал? – услышал Юра испуганный голос Ильки, соседа с другой стороны Юриной комнаты. Он жил с бабушкой и двумя сестрёнками, был старше на два года и раньше даже учился в своей деревне в школе, но выглядел заморышем.
– Никто не врезал, – Юра открыл глаза, покосился на Ильку и увидел на опояске его халата двух подвешенных сусликов. Они были желтые и пушистые. – Кровь сама пошла из носа. Дядя Миша кормил меня гуляшом из сыромятного ремня, вырвало, вот кровь и пошла. От голодухи.

Илька ничего не сказал, убежал домой, и через несколько минут снова появился возле Юры.
– Пошли к нам, бабушка сказала, есть будешь с нами. Твоя мать зимой давала нам картошку.
Юра удивился, чем же они будут его кормить, если Илькина семья и вовсе бедная? Они калмыки. Жили в степи  недалеко от Волги. Калмыков зимой привезли в вагонах в Красноярск, семью Ильки поселили в этот барак. Отца сразу же с поезда забрали на лесоповал. Мать устроилась на пилораму, но и её через месяц отправили в трудовую армию. Бабушка умела вязать из козьей и овечьей шерсти носки, варежки. Шерсти не было, она  распускала поношенные джемперы и носки, добавляла в шерсть холщовую нитку с катушек, вязала новые носки и варежки. Меняла на  муку. Вскоре менять стало нечего, тогда бабушка пошла на пилораму отгребать от рамы опилки, дежурить на проходной. За это ей давали одну продовольственную карточку на четверых. Что же можно съесть в такой нищей семье? Юра отказывался. Илька тянул его за рукав и говорил:

– Весна пришла, теперь не помрем, я охотник. Отец научил ставить капканы на сусликов.
Юра не знал, что сусликов едят, поморщился, с трудом поднялся и пошел за Илькой.
– Я пойду, умоюсь, потом приду,– сказал Юра.
Юра долго копошился возле ведра, смывая засохшую кровь из-под носа и со щеки, тёр грязные, покрывшиеся цыпками руки. Пустой желудок гнал его к Ильке, но было  неловко становиться  лишним едоком, особенно смущала Улана, его ровесница, она помогала бабушке прясть нитки, вязать носки,  зарабатывала на хлеб, а он, Юра, ничего не мог заработать, да еще потерял карточки. Дядя Миша говорит, что не потерял, их выкрали из кармана, когда он стоял в очереди за хлебом. Юра помнит, что карточки лежали в кармане, а когда подошла очередь, хватился, стал искать и не нашел.
– А ты забыл карточки,– сказала продавец,– беги  домой, неси одну, я отпущу тебя без очереди.
– Я помню, карточки были в кармане…
– Сколько же их было?
– Все, до конца месяца.
– Зачем же ты их сгреб все, бестолочь?
– Я хотел взять ещё и консервов. Их сегодня выдают?
– Выдают, только на что теперь тебе выдавать?

Юра молчал, слезы наполнили глаза и покатились по щекам. Мальчика оттеснили от прилавка. Кто-то сказал зло и
обидно:
– Москва слезам не верит, нечего распускать нюни.
Убитый и голодный Юра поплелся домой. Он еще не до конца понимал, что с ним случилось. Как же он оплошал, не послушал маму! Когда её увозили в больницу, она не велела брать с собой все карточки. Сначала он так и делал. Кроме хлеба, если повезёт, можно было получить по карточкам и консервы. Он так любил их в томатном соусе! Но пока сбегаешь домой, отрежешь карточку, вернёшься, выстоишь очередь, консервы кончаются. Вот в тот злосчастный день Юра и взял с собой все карточки, что остались. И какой-то злодей их спёр!

Юра зашел к дяде Мише пожаловаться на вора, но он, как и вчера был пьян, а на подоконнике лежал только один камень и не сторожил, как обычно, хлебные карточки соседа. Мальчик трижды приносил инвалиду-фронтовику хлеб по своим карточкам и теперь надеялся, что дядя Миша вернёт долг.
– Пропил я все карточки, Юрок. Получил с родной стороны письмо. Ты же знаешь, мои были под рогатым фашизмом. Нет, отвечают, теперь такой деревни. Сожгли рогатые. Люди разбежались. Кто уцелел, кто погиб – неизвестно. Вот оттеплеет, поеду, может, свою кровинушку отыщу.
Юра знал, что дядю Мишу привезли в Красноярск год назад из-под Сталинграда. Он долго лежал в госпитале, а теперь вот здесь один, без родных и близких, мыкает  горе, жалеет, что не может и дальше обламывать рога фашистам. Ещё в госпитале дядя Миша получил медаль «За оборону Сталинграда», омывал её горькими слезами и водкой.

Стесняясь, Юра вошел в комнату к Ильке. В ней было тепло, в нос ударил мясной запах: на топящейся печке сидел ведерный черный чугун и паровал мясной похлёбкой. Юра в нерешительности остановился у порога, к нему подскочил Илька  и сказал  бабушке на своем языке:
– Бабушка, это Юра.
Бабушка всё знала про Юру, про папу и маму, особенно про выкраденные карточки. Сгорбленная трудом, морщинистая, с тёплыми черными глазами она подошла к Юре, погладила его по голове, прижала к груди и повела, усадила на Илькину кровать. На столе лежала мелко нарезанная самодельная лапша. Она вкусно пахла поджаренным тестом: бабушка, как и мама, подсушивала раскатанный огромный сочник на горячей плите. На лепёшке пузырились  шишечки, подпекались и лопались. Юра любил сколупывать эти поджарки и есть.

Мама сворачивала такую лепёшку в трубку, клала на доску и ловко  чикала лапшу. Изрежет трубку и лапшу в такой же черный, только вдвое меньше, чугунок с кипящей водой, где уже разваривается картошка. Потом готовит зажарку на сковороде с постным маслом и  луком, бывало и с черемшой для остроты. Такая лапша редкость, но всегда на радость едокам, вроде Юры.
Мальчик  уселся на деревянную кровать, застеленную  мягкой и теплой кошмой. У Юры такой нет, у него на кровати ватный матрас и стеганое  одеяло. По ту сторону стола тоже кровать. Не кровать, а целые полати. На ней спали бабушка и сестрёнки. Стол был низкий, вровень с кроватями. Бабушка подхватила пригоршнями кучку лапши и высыпала в кипящую воду. Надо бы ещё, чугунок-то вон, какой пузач, десять таких пригоршней бабушкиных вместит. Но нет больше муки на сегодня. Завтра  ещё день будет и послезавтра, такой же голодный.

Зажарку бабушка не делала, нет луку, нет жира. Искрошила пучок Илькой набранного  на сопке прошлогоднего дикого лука и тоже бросила в  лапшу. Через несколько минут бабушка  наполнила эмалированное блюдо жидкой лапшой с мелкими кусочками мяса, поставила на стол.
Лапша аппетитно паровала. Ребятишки от нетерпения сглатывали слюнки. Илька тоже. Он сидел в центре стола, как голова семьи. Юра терпел и думал, почему же никто не ест такую вкуснятину, а чего-то ждут. Потом догадался – горячо, обваришь рот.
Бабушка размешала лапшу поварёшкой, достала с полочки пиалы и каждому налила. Юре тоже. Она сказала: «Алла», провела руками по лицу, за ней повторили это же дети и принялись через край выхлебывать  лапшу, обсасывать мясные косточки. Юра никогда  не ел без ложки, но  не растерялся, а последовал примеру Ильки. Такой вкусной лапши Юра не ел давно.

На улице Юра спросил Ильку:
– Где достал мясо?
– Сусликов поймал капканом. Плохо, здесь нет сурков, они большие и жирные. Хочешь, научу тебя ловить сусликов без капканов? Хорошо выливать сусликов водой. Как только он испугается воды, станет выскакивать из норки,  тут его надо хватать рукой или накрывать сеткой. Сеткой лучше: не укусит. Научу ставить петли. Попадает, но не часто: он хитрый, обходит петли.
– Научи. Мне надо дожить, не помереть до мамы или папы.

Назавтра, пошатываясь, Юра шагал по косогору к норкам сусликов. Их было много. То и дело зверьки, став на задние
лапки, замерев, торчали столбиком. Заметив опасность, стремглав  бросались к своим норкам, исчезали под землей.
– Сегодня поставим капканы и петли, – сказал Илька, – петли натрем шкуркой сусликов, и  ремешки  потеряют свой запах.
Илька показал, как надо ставить на тропке суслика капкан. В другом месте насторожил петли. Юра учился, сразу не получилось, но он был упорен.
– Почему водой не выливаем? – спросил Юра.
– Сам подумай: вода далеко, тяжелая. Ты без ведра-то кое-как сюда пришел. Окрепнешь, начнем выливать. Это верное дело.
Охотились всю неделю. Сначала Юра брезговал снимать шкурки, но Илька – учитель  строгий, отговорок не принимал. К маю добыли более десятка сусликов. Кинулись угощать дядю Мишу, но он во время их охоты сдал коменданту комнату, получил майские продуктовые карточки, проездные от военкомата и отчалил на свою освобождённую от фашистов родину.

На Первомай с завода приехал на попутной подводе Юрин папа. Ноги его совсем опухли, он едва их переставлял. К радости своей, Юра в этот день был дома, варил похлебку из сусликов, заправляя её черемшой. За ней окрепший на Илькиной и своей добыче, Юра смог вместе с другом сбегать в лес. Мальчик бросился к отцу, едва не сшиб его с ног.
– Юра, какое счастье, ты жив, здоров! – воскликнул отец, обнимая сына.– Никак, варишь мясной суп? Где мясо взял? Выдали на карточки?
Радостный, что наконец-то появился  папа, размазывая кулаком по щекам слезы, Юра ответил:
– Это Илька, Илька научил ловить сусликов, он спас меня от голода! Теперь и тебя накормлю досыта!