Белый звонкий

Сборник маленьких рассказов

Фотографии Людмилы Улейской, Елизаветы Успенской и неизвестных авторов Интернета

Весенний мотылёк

Иду по узкой тропинке. Ветрено. Но чувствуется, как солнце припекает. Кое-где уже сошёл снег. Хорошо! Вон и мотылёк полетел. Плавно так – то выше, то ниже. Засмотришься!
Постойте-ка. Какой же мотылёк днём? Мотыльки – насекомые ночные. Бабочка? Только тёмная и некрупная? Но нет. Погода не та: это на солнце – кажется, что лето, а в тени – зима зимой. Присматриваюсь – листок. Тёмный, прошлогодний – берёзовый. Полетал ещё бабочкой, да и опустился. Приземлился у края мелкой лужицы – воды попить. Да нет же! Сам себе улыбаюсь:
– Листок, ты же не бабочка.
А он мне шелестит:
– Будут ещё бабочки. И мотыльки будут. Но чуть позже. Чуть веснее.

Сквозьлистники

Подснежники. Просунулись сквозь жухлые листья дуба. Манят холодной красотой: бутоны ещё закрыты, белеют на солнце, как последний снег, будто нехотя, колышутся от ветра.
Подснежников в нашем лесу. И все так и норовят проткнуть какой-нибудь прошлогодний лист. Этому цветку один лист на пути попался – легко через него просунулся, а тому – целая куча. И её одолел подснежник. Дальше – ещё группа цветов. Пока росли, подняли прошлогодние листья на стеблях и теперь стоят в них, будто балерины в юбках.
Я бы предложил переименовать подснежники в сквозьлистники.
– Сквозьлистники, а сквозьлистники, почему вы любите сквозь листву пробиваться? Препятствия любите преодолевать или считаете, что в этаких нарядах вам теплее или красивее?
Молчат. Гордо, холодно.
– Ладно, раз на сквозьлистников не отзываетесь, оставайтесь, так и быть, подснежниками.
– Вот это, – говорят, – другое дело.

Серый шарик

Что за нарост-шар на дальней берёзе за ручьём? Между стволом и высокой, но толстой веткой. Почка не смогла пробиться через толстую кору – образовался кап? Или спора попала на повреждение в коре и вырос чага? Но нет. Чага – гриб чёрный, как уголь, да и кап я бы сразу узнал: он раздувшийся, как пузырь. А этот – сероватый, едва заметный. И на сувель – древесный недуг, при котором годовые кольца выпирают за пределы ствола – не похож.
По наваленным горой веткам перебрался я через ручей. Шар вверху и правда серый, покрытый лишайником. Это же гнездо. Обошёл я берёзу – увидел круглый вход. А вот и жильцы – длиннохвостые синицы – ополовники. Прилетели одна за одной. В маленьких клювиках – пуховые пёрышки и мох. Первая – юрк! Только хвостик торчит. Шар заходил, заколыхался, точно желе: птичка изнутри его поправляет. Высунула головку, затылок хвоста касается – смешная такая.
Вылетела синичка. Вторая – юрк! – тоже хозяйничает. А вторая по ветке – прыг-прыг – за мухой, видимо. Хвостик длинный задрала. Тут-то я и увидел половник: плоский чёрный хвост – точь-в точь, как ручка, а тело птички – кругленькое, бело-чёрно-коричневатое – как переливающееся на свету черпало.
Стою, рот разинул.
А они:
– Чр-р-рь, чр-р-рь, пи-пи-пи! Да-да: потому и называют нас ополовниками – пушистых, строящих дома-шары, длиннохвостых синиц.

Не сирень

В лесу цветёт кустик сирени… Э, нет! Знаю, что не сирень это, а ядовитый куст. Сирень позже цветёт, а этот – только снег сошёл. Цветки сирени – пышными метёлками, а у этого куста – ветки со всех сторон облепили, будто к ним прилипли. Листья у сирени… да разве с чем сравнишь? Листья сирени – это листья сирени. Только немного похожи на крупные берёзовые или на подорожник, а тут – как пучки травы на концах веток. Как садоводу мне ещё облепиховые листья напоминают. В общем, не сирень это.
А что – осеню легко определить будет. Тогда точно не запутаться: на месте каждого цветка появится ярко-красная ягода. Как и весь куст, ядовитая. И потому волчья: опасная, как серый хищник.
– Пройду мимо, – решил.
И вдруг слышу жужжание:
– Ж-ж-ж! Проходи-проходи. А цветки не губи. Оставь их нам – пчёлам. И подругам нашим – бабочкам. Нам от куста вреда не будет. Мы с его цветов пыльцу собираем.

Мягкая проталина

Проталины уже широкие. Но это всё ещё проталины, ведь снега гораздо больше, чем оголившейся земли. Точнее, не совсем земли. На обширных, вытаявших участках лежит спокойных коричневатых тонов… Ковёр?
О ковре обычно говорят осенью, когда вся земля устлана сухими яркими, недавно опавшими листьями: оранжевыми, бордовыми, жёлтыми, зеленовато-фиолетовыми – самими разными. Но мне именно сейчас, ранней весной, побуревшие за зиму, слежавшиеся, листья напоминают… Не ковёр, скорее, палас. Не ворситый, а плотный, не красочный, а тёмный. Так и тянет пройти по нему!
Мягкий, в отличие от утоптанного на тропке снега, дышащий под солнечными лучами, как будто тёплый, живой. Топ, топ, топ. Нет, не палас это. Когда идёшь по паласу, ступаешь на твёрдое. А тут – нога чуть утопает, но не вязнет. И так хорошо, так приятно – хоть сапоги снимай. Словно ступаешь по дивану. Да! Это же покрывало. Природный покров. Гляжу: из-под него прямо у меня на глазах появляется зелёная травинка.
Потягивается и зевает:
– Скоро зацвету.
И улыбнётся весне.

Женский цветок

Иду высокой тропкой по краю лесного овражка. Верхушки лещины, растущей в нём – на одном со мною уровне. Будто лёгкие светло-желтоватые облака. Это всё серёжки с пыльцой. Благодаря им этот кустарник весной кажется таким воздушным. Но серёжки – это мужские цветки орешника, а есть ещё и женские. Я спускаюсь в овражек и наклоняю одну из веток. Вот он! Аккуратный бутон с женскими цветками наверху. Похож на почку, на кончике которой – пучок ресничек малинового цвета.  Отдалённо напоминает соцветие репейника. Но репейник – крупный, цепкий, а цветок лещины – маленький, миленький. Кажется, столько в нём жизни, столько силы! И нежности. Я непроизвольно оглядываюсь – не заметил ли меня кто, не выследил ли. Так и хочется сокрыть эту красоту от сторонних глаз. Чтобы сохранить.
– Вот поэтому и прячу я сейчас свои женские цветки, – шепчет мне лещина. – А ближе покажу. Всем. Когда, опылённые, они орехами станут.

Перевёртыш

Крутой, но невысокий – едва с мой рост – холм. Его вершина вся уже в сухой и, кажется даже, тёплой траве. А у основания ещё лежит снег.
Интересный такой холм. Что-то он мне напоминает. Вспомнил: гору. С белой снежной вершиной и травянистым подножием. А у этого холма всё наоборот: наверху – трава, а снег – внизу.
Такой вот перевертыш моего воображения.

В ожидании весны

Ранней весной прохладно, хотя и солнечно. Ветви дёргаются от порывов ветра. Меня обгоняет и летит впереди стрекоза. Какая стрекоза? Снег же ещё. Это крутится семечко ясеня. Сухое, с крылом-оболочкой. Ветер сорвал его, и оно полетело. Закружилось быстро-быстро – винтом. Верно говорят, вертолётик.
Но почему же мне этот вертолётик стрекозой показался? Наверно, зрение из непрерывного его движения уловило только два момента – как если бы это мелькали расположенные друг напротив друга полупрозрачные крылышки насекомого. А, может быть… Может быть, я просто очень жду настоящую, тёплую весну.

Живые камни

Иду по долине. Пасмурно, но хорошо. Как-то по-особенному просторно. Снег почти весь сошёл, а первая листва ещё не начала появляться. Во всём чувствуется ожидание. Весеннего, звонкого, молодого.
А пока – серое небо, голые стволы да на земле прошлогодняя мокрая листва. Вот по ней перекатились с места на место два камня размером с кулак. Как перекатились? Почему? Останавливаюсь и не сразу отыскиваю взглядом – скворцов. Когда двигаются – понятно, что птицы, а остановятся – высмотреть личинку или червяка – так и не заметишь. Сделает несколько шажков скворец, замрёт, клюнет что-то из-под листка, пару раз жёлтым клювиком ам-ам – съест, дальше пойдёт. И другой так же.
Уж далеко ушли. А я всё стою, как остолбенел. Стыдно мне: живую частичку природы, вестников весны – за камни принял.
– Простите меня, скворцы.

Тайна

Течёт речка, неширокая, в два моих роста, если бы я вздумал лечь. А от неё отходит ручей. Бежит сторонкой, огибает возвышенность и снова возвращается к основному течению. Получается как будто остров. Место притягивающее. Ручей можно было бы и перепрыгнуть, да листва прошлогодняя скользкая – поскользнёшься и плюхнешься в холодную воду. Как же забраться на этот остров? Ведь там… Да ничего, наверно, такого, чего бы не было здесь, кроме вышины, большей сухости и тайны неизведанного. А это – ох как много! Сухое вывороченное деревце перевалилось с холмика на моей стороне прямо на ту, другую – на уровне груди. А под ним – застрявшие на мелководье ветки. Тут понятно, что делать – ступил я на эти ветки, за деревце держусь – раз-два – и вот уже в незнакомом царстве.
И правда тут всё особенное. Солнца больше, видно дальше. Хочется выпрямиться, приосаниться. Где моя корона? Вдруг вижу – не чудо ли? – гигантская древесная рука растёт из земли, согнувшись наподобие арки, и опирается на толстые, длинные ветви-пальцы. Это ольха. Видно, она росла так, что ствол согнулся, и в ту же сторону, может быть, за солнцем, вытянулись все ветви. А потом, кто знает почему, ольха упала – да на ветви, как на пальцы, оперлась. Получилась арка. А вон, на её верху – арочном своде – прямые молодые побеги. Словно украшение и символ живого царства природы.
Я не пошёл под арку – в заросли кустарника, из которых то тут то там торчали молоденькие – пока нет листвы, не могу определить, какие именно – деревца. Не я здесь царь. А кто? – Может быть, соловьи, вьющие там гнёзда на земле, может быть, зайцы, прячущиеся в этой высокой траве от хищников, может быть…

Спокойный ёж

Спокойный, ёж топает к реке. Ступает по жухлым листьям, по коричневым сосновым иголкам – босиком. А как ещё? Но мне маленькие передние лапки кажутся беззащитными перед лесной холодной землёй, перед длинными сосновыми хвоинками, перед острыми сучками веток. А он не боится. Идёт себе вперёд, бесшумно заходит в воду. О, эти пухленькие тёмные, голые пяточки! Вода-то холодная. А ежу привычно. Уже плывёт – на другой берег. Задрал мордочку над водой. Передними лапками под себя подгребает, задними отталкивается. Сквозь прозрачную воду всё видно, даже ежиный хвост – не длинный, не короткий, остренький, бодрый такой.
Подплыл ёж к берегу, стал покачиваться на воде, точно теплоход на мелководье. Ну, как перевернётся! Вылез, постоял немного, повернулся ко мне:
– Ну и трус ты, – сказал. – Нельзя таким быть. – И по своим делам потопал.

Тёмная паутинка

На обсушенной солнцем прошлогодней траве – тёмная паутинка округлой формы: с более или менее плоским основанием и еле заметным острым кончиком на вершине. Это ажурный осиновый лист. Точнее, то, что осталось от него после зимы.
Каким был этот лист летом? Скорее всего, приглушённо-зелёным с лицевой стороны и матовым, беловатым – с тыльной. А осенью? Закрываю глаза и стараюсь представить. Может быть, багрово-жёлтым, а может, солнечно-оранжевым. Таким, как свет, проникающий через мои веки. А теперь? Снова смотрю лист. Чёрно-коричневая сеточка прожилок. Симметричная. Такая завораживающая!
Приду сюда осенью – посмотреть, какого цвета будут листья на ближайших осинах. А пока – аккуратно кладу лист обратно – на сухую траву. И снова он видится мне паутинкой.

Сорока

Что это? Белоснежное на тёмном фоне. Сорока? Сорока. Сидит на молодом дубке перед ельником. Оп! – взмахнула крыльями – широкущими! Как будто белыми растопыренными пальцами. Да не пятью – целым веером с каждой стороны.
– Чр-р-р-р! – прострекотала и полетела.
На концах крылья её белые. Белые, да и не белые: каждое перо окаймлено чёрным – оттого-то и кажутся эти перья в полёте как бы отдельными друг от друга – широко расставленными.
О, да на тёмном фоне я лишь белое на сорочьих крыльях увидел – и то показался мне её размах широким. А если учесть ещё и чёрное окаймление – вообще длина получается аховая!
– Чр-р-р-р! – раздалось уже откуда-то из-за деревьев. – Смотри не ослепни от моей красоты! Чр-р-р-р!
Вот же шутница – сорока!

Белый звонкий

Ветреница. Понятно почему ветреница – от ветра её белые цветки кач-кач-кач. Пока я произношу слово «качаются», они уже раза три то в одну и другую сторону наклониться успевают.
И белеют – ярко! Ярче подснежников? Не знаю. Подснежники – те высовываются, когда ещё снег лежит. Снег белый и они белые. А ветреница цветёт, когда вокруг всё уже зеленое. Может быть, оттого её белизна меня больше восхищает?
Много оттенков белого различают художники: снежный белый, бриллиантовый белый, белый молочный, дымчатый, жемчужный. Я не художник. Но цвет ветреницы я бы назвал так: белый звонкий. До того ярко он выделяется! Хочешь – не хочешь – поглядишь. Как если бы среди травы вдруг колокольчик зазвенел.
Приду домой – попробую этот цвет на бумаге изобразить.

Янтарный дуб

Остролистный молодой дуб с янтарными листьями. Весна. Листья на дубочке сухие. Но не потемневшие. Оранжевый, бронзовый, жёлто-коричневый цвета сочетаются друг с другом и – светятся. Как янтарь на солнце!
На земле такие же остроконечные листья пожухшие. А тут… В удивлении обхожу дуб и – на моих глазах листья тускнеют. Становятся бежево-сероватыми, неприглядными. Ах, это же свет-волшебник: если смотреть против солнца, подсвеченные им листья выглядят драгоценностью.
Есть дуб черешчатый – с пирамидальной кроной и изогнутыми ветками, есть каменный – с толстым стволом и маленькими листочками, есть белый дуб – морозостойкий долгожитель. А этому впору называться янтарным.

Следы на воде

Чьи это следы? На реке! Прямо вмятины. На одинаковом расстоянии друг от друга. Один чуть левее второго, а тот чуточку правее следующего. Да это лисья строчка! Но как – на воде?
Присматриваюсь. Это маленькие водоворотики. Вот, немного выше по течению, от берега идёт мель, выступает над водой, меняет течение. А дальше вода закручивается, да не один раз, а несколько – подряд. Так и получается подобие строчки следов.
Лиса-лиса, бегающая по реке и проминающая воду лапами! А всё-таки я тебя выследил.

Капельки света

Погода весной иногда меняется несколько раз за день. С утра шёл редкий дождь со снегом, падал на сухую и на уже пробившуюся молодую траву. Потом выглянуло солнце и снова скрылось. Ближе к полудню порывистый ветер бросал то в лицо, то в спину снег, который тут же, к моему удивлению, превращался в воду. Казалось, кончится эта игра природы нескоро. Но через пару часов всё стихло. Засияло тёплое, по-настоящему весеннее, солнце.
А теперь, под вечер, прохладно, но безветренно. И всюду разлит неуловимый, волшебный свет. Небо целиком покрыто тёмно-синими и светло-серыми облаками. Но не плотными, а как будто полупрозрачными. Ни надо мною, ни дальше солнца нет. Но так светло! А как далеко всё видно! Этот свет как будто идёт не сверху, а множится прямо здесь, под облаками, рядом с землёй.
Чистые, одинаковые капли висят на тёмной ветке липы и – горят. Словно крохотные, дневного света лампочки. Не может быть! Мне часто приходилось видеть, как после дождя или росистым утром в шариках воды отражаются солнечные лучи. Но ведь сейчас солнца нет. В этих недвижных, будто стеклянных, каплях рядом со мной – по кусочку затянутого и притом каким-то чудом светящегося неба.
Висят, подрагивают – будто говорят мне:
– Любуйся! Мы – капельки света!

За двумя зайцами…

Глянул сквозь высокие сухие былья – метрах в пяти от тропинки – там заяц. Сидит недвижно. Смотрю на него и в глазах у меня двоится: кажется, будто два зайца. Этот и ещё один, поодаль и несколько смещённый вправо. За двумя зайцами погонишься, известно, – ни одного не поймаешь. Только я всё равно глянул на второго и – о чудо! – он оказался не копией первого, а настоящим, вторым зайцем! Значит, это пара.
Когда ещё зайцы так бесстрашны, как по весне? А всё потому, что они – рыжевато-серые, и трава после зимы такого же цвета. Знают, видимо, что незаметны сейчас, вот и не пугаются. Красавцы! Грудь и живот светлые. И хвост. Зайцы сидят, а короткий хвост земли касается – словно лежит на ней – отдыхает.
На спине у ближнего маленькие светлые пятнышки. Уж не олень ли? Да нет! Другого за травой так хорошо не рассмотреть. А этот – вот он. Глаза – тоже в обрамлении светлой шёрстки – карие, серьёзные. У вся зайцева морда кажется серьёзной. А мордочка того, что дальше – глуповатая, несколько удивлённая. Вот и пойми тебя, заяц: какой ты? Умный или глупый? Бесстрашный или трусливый?
– Ловкий я. И быстрый.
И – оп, оп – поскакал потихонечку. Второй – за ним. Это от лисы они со всех ног удирать будут, а от меня – чего?

Лесная матрёшка

Матрёшка-малышка стоит в траве.
Затылком, что ли, ко мне повернулась? Будто платком хвастается – смотри, какой! Жёлто-бурый. Туловище ещё не разукрашенное – белое. Но и платок, и туловище – уже лакированные – блестят. Как так? Обхожу матрёшку – в личико ей заглянуть. Да это гриб! Кроха-подосиновик.
Сейчас в лесу влажно, потому подосиновик стал маслянистым – на нём скопилась слизь. Покрыла весь гриб, будто лаком – и шляпку, и ножку. А грибок маленький – шляпка ещё и на шляпку-то не похожа – почти круглая. Вот и решил я, что под моими ногами матрёшка – игрушка. А это и не игрушка вовсе: поднимется, в теле раздастся – вырастет. Тогда и посмотрим, нет ли у неё внутри ещё матрёшечек, поменьше, повкуснее.

Сказочная берёза

Какая берёза удивительная! Или обыкновенная? Не многоствольная, не карликовая, не красная. Но… Я привык к берёзам, у которых тёмные пятна – те, через которые берёза дышит – чечевички – имеют вид горизонтальных полосок почти по всему стволу, только не у корней. Чем ближе к земле, тем эти чечевички всё сложнее назвать полосками. Скорее, ромбоподобными, сливающимися один в другой, рисунками. Это уже не белый ствол с тёмными поперечинами, а тёмный – весь потрескавшийся, с белыми, редкими вкраплениями.
А вот эта берёзка – как с картинки! Белая, гладкая кора с ровными горизонтальными, будто нарисованными углем, отметинами – от верха до самого низа. Глядя на такую, хочешь не хочешь, а сказку выдумаешь. К примеру, как некий лесной великан рос, рос, рос, а его внимательные родители всякий год или два, или как им вздумается, отмечали такими вот рисками на берёзе, как меняется рост сына.
Такая вот обыкновенная необыкновенная, сказочная берёза.

Лиса

Живая частичка осени в весеннем лесу. Почему осени? Да потому что рыжая. Лисица. Вышла на поляну и села. Морда довольная, живот чуть не до земли – скоро лисята появятся. Сидит, на солнце греется. Чёрный нос, тёмные уши и тёмные внизу лапы.
Белощёкая, как синица. При чём тут синица? А щёки что у той, что у другой – ярко-белые. Будто светятся.
Улыбнулась, пасть растянула-раскрыла – зевнула. А зубы-то зубы – ого-го! И не длинные, и не большие, но острые да частые – хищные. Сиди-сиди, лисичка, грейся. А я, пожалуй, назад попячусь. В глаза не смотря – чтобы не подумала, что я тебе – угроза. Медленно, спиной не поворачиваясь – чтобы не решила, что я убегаю и за добычу меня не приняла. Во-о-от так. Хрусть! А, это сучок под ногой. Во-о-от так. Эть… Это я на дерево наткнулся. Во-о-от…
– Тинь-тинь, тинь-тинь!
– Да, синичка, да. Не шутки – такую белощёкую осень в лесу повстречать.

Смешанный лес

В смешанном лесу растут и хвойные деревья, и лиственные. Вот, например, сосны с длинными хвоинками, а вот, ещё голый. Вот лиственница – тоже хвойное дерево, только, в отличие от той же сосны, не вечнозелёное. На зиму она сбросила иголки, как листву, а для новых ещё рано. Только прошлогодние шишки на ветках торчат. Аккуратные, округлые. Как конфетки! А вот – ровные берёзки с набухшими почками. Скоро-скоро из ник проклюнутся нежные, светло-зелёные листочки.
«Тип-тип, трюи-и-ир-р-рь». Это клёст-еловик вдалеке пропел. А вот другой. Сидит на осине, проводит плавно клювом по перьям – от плеча к концу крыла, глубоко берёт – расчёсывается. Прихорошился и полетел. Чем, интересно, он сейчас питается? Наверно, травой. А летом – насекомыми. В шишках ведь только к осени семена созреют. Вот, кстати, и шишки. Ещё прошлогодние, давно раскрывшиеся, высохшие до почти бежевого цвета. А это – что такое? Шишки в форме носиков ясеня? Ах, нет! Это молодой сосед-ясень под еловыми лапами длинную ветку просунул – она в иголках и утонула. Не увидал я сперва ясеня, а по цвету его сухие носики точь-в-точь как еловые шишки по весне. Так и перепутал.
Каким же, оказывается, смешным бывает этот смешанный лес!

Лимонница



Жёлтый, цвета ольховой пыльцы, летит лист.
Машет? Машет. Значит, это она – моя долгожданная бабочка лимонница.
Это весна!




Не лиственница

Лиственница. Нет. Сосна. Ствол белый, берёзовый.
Стоят две берёзки рядом, едва не касаются ветвями. На полянке стоят, на просторе. И такие обе странные: на ветвях, отходящих от ствола – ещё ветви, а на них – пучки веток, тонюсеньких, коротких, не больше двух пядей. Сидит такой пучок, будто на узелке, расшеперился в разные стороны. Оттого-то я сначала дерево за лиственницу принял. Потом смотрю – иголки-то длинные, а ветки и впрямь на иголки похожи, и решил – сосна. Не может быть! Тут я на ствол и посмотрел.
Это разрастание ветвей из спящих почек. Древесный недуг. Почему он поражает дерево? Кто-то считает, что гриб тому виной, кто-то – что бактерии. И поражает эта болезнь не только лесные деревья, садовые тоже. Мальчишкой я видел её на соседской сливе, на яблоне. Побеги вытянутся из почек, дальше не растут и не плодоносят. Заметит садовник, скажет: «Ведьмина метла – ведьмы несчастье наслали». А мне тогда всё казалось, будто летела ведьма на метле в потёмках, не заметила яблоню, да и застряла в ветвях. Сама свалилась и убежала прочь, а метла так и осталась висеть на дереве.
Но те ведьмины мётлы были точно, как мётлы. Висели одна-две дереве. А на этой паре берёз они похожи на пучки длинных, негустых древесных игл. Сидят на узелках – одна за другой – по всем веткам, кроме только самой верхушки. Топорщатся. Вот вроде бы болячка, а красиво. Словно берёза потихоньку с лиственницу сосновую превращается.
Но лучше бы, конечно, берёзки здоровыми были.

Кленовый букет

На дереве растут миниатюрные букеты. Из пухленьких красновато-бурых упаковок-обёрток торчат светло-зелёные цветы. Точнее, цветки. Кленовые.
Это раскрываются цветочные почки. Позже, за цветками, из них появятся и листья. Тогда как из остальных почек выйдут одни листья, без цветков.
Дарит, дарит клён букеты. Небольшие, но такие изящные!
– Для кого ты распустил букеты, клён? Жуку – не по размеру, птице – малы. Бабочке?
– Всем дарю! Всем, кто заметит, залюбуется, восхитится. И тебе – тоже.

Сахарная крупа

Первый снег! Как радостно! Но ведь он отнюдь не первый. Возможно даже, последний. Да и не снег – снежная крупа. Быстро падает, спешит. Заштриховывает берёзы, уже успевшие выпустить маленькие листочки. Падая в лужи, сразу исчезает, а от земли отскакивает, как будто играет.
Воздух кажется тёплым. Вытягиваю руку. Как приятно! Не холодные – прохладные крупинки тихонько ударяются о ладонь и тут же – прыг – чуть вверх и – вниз. Одна, другая, пятая… Лишь несколько крупных, с яблочное семечко, крупинок остаётся. Куда так спешат?
Падают между редкими невысокими травинками. Скок!
– Почему скок?
– А потому, что там уже занято. А мы свободное местечко ищем – хотим в каждую щёлочку забраться, всю-всю землю покрыть.
Через некоторое время снегопад прекращается. Земля и впрямь вся белая. Только травинки торчат да сухие листья – те, что не плашмя, а на ребре зимовали.
– Тронь меня! Тронь меня! – зовёт белый покров, свежий, чистый – взгляд не оторвать!
Аккуратно, одним пальцем, чуть сдвигаю его с земли. До чего знакомое ощущение! А звук какой! Сладкий. Да-да: точь-в точь слой мокрого сахара! Хорошо помню это чувствование с детства. И этот скрип-шорох.
Стою и не верю. И верю. Мокрому слою снежной крупы, от ощущения и слушания которого становится сахарно-сладко во рту.

Сирень в долине

В долине растёт сирень. Уже выпустила несколько первых небольших листков. Точнее, цветов. Или нет? До цветения ещё далеко: ещё и бутонов-то нет. Но там, где раньше были почки, торчит теперь будто по карликовому тюльпану. Не красному – зелёному, но с бутоном. Вот – цветок тюльпан и вот – на каждой ветке по несколько. До чего похожи первые листочки сирени на эти цветы! Самые верхние, ещё не развернувшиеся в стороны – как бутон, а те, что пониже – на листья тюльпана.
Будто цвела когда-то давно какая-то из сиреней рядом с тюльпановой клумбой, засмотрелась на один из тюльпанов, влюбилась в него. Мечтала о нём всю весну, всё лето, всю осень, видела о нём сны зимой, а весной, только пробудилась – сразу повторила облик влзлюбленного первыми своими листочками.
Не просто сирень получается, а сирень тюльпановая. И это не вид кустарника. Сирень такая вся.

Под ногами

Прям под ногами – сидит и поёт – широко разевает клювик – скворец. Я иду, а он поёт – совсем не боится. Чёрные глаза поблёскивают на солнце, пёстрое оперение переливается изумрудным, жёлтым, фиолетовым, ультрамариновым. Нарядно теперь скворец смотрится – не то что ранней весной, в непогоду.
И песня его переливается – писком, треском, разными посвистами. Вся – старание, вся – призыв.
– Дозвался ты тёплую весну, скворушка, и любимую свою обязательно дозовёшься.