Следы на песке

Больше всего на свете я люблю идти по берегу у самой кромки воды - там, где море облизывает песок тёплым гладким языком. Я иду по твёрдому, утрамбованному краю, где песок не жёлтый и сыпучий, а тяжёлый и тёмный от воды. Я впечатываю в этот песок свои следы. Я наступаю изо всей силы, вдавливая в него голые пятки. Топ. Топ. Топ. Море наплывает на отпечатки моих ступней. Оставляет в них маленькие лужицы.
Я наклоняю голову и рассматриваю свои загорелые ноги. Они уходят далеко вниз из-под короткого цветастого платья. Я смотрю, как они идут. Как разбрызгивают пену. Как по очереди делают большие шаги. Слушаю, как глухо стучат они пятками по влажному песку. Сейчас мои ноги существуют как бы отдельно от меня. Как будто сами по себе. Вон – ссадина на коленке, уже заживает. Вон – пальцы. Они у меня немножко врастопырку. И ещё я всё время задираю вверх большой палец на правой ноге. Привычка у меня такая. Мама над этой моей привычкой всё время посмеивается.
Сейчас мама идёт со мною рядом. Только не по кромке, а по сухому песку, куда не достаёт море. Потому что она не босиком, как я, а в босоножках. В одной руке мама держит за ремешки мои сандалии, а в другой – сумку. В сумке большое полотенце, и надувной круг, и ещё одно полотенце, маленькое. А ещё две булки, четыре помидора, сливы и одно большое яблоко.
Мы с мамой живём в пансионате. Каждое утро мы спускаемся вниз, в столовую. Едим на завтрак кашу или сосиски. Потом мама пьёт кофе с молоком. Или какао. Я эти кофе и какао с детства терпеть не могу. Меня от них просто тошнит и выворачивает. Поэтому мама договорилась с поварами, и мне специально к завтраку готовят чай. Светлый-светлый. Жидкий-жидкий. Как раз, как я люблю. 
Я пью свой чай медленно. Очень медленно. Дую в стакан. Шумно отхлёбываю. Посматриваю по сторонам: все ли видят, что мне по спецзаказу принесли мой собственный чай.
- Допивай быстрее эту бурду, - говорит мама, - пора на пляж отправляться.
На «бурду» я не обижаюсь. Это она от зависти. Ей такой чай не готовят.
Потом мы быстро собираем вещи и идём на море. Оно от нас недалеко. Чуть-чуть отойдёшь от пансионата – и уже слышно, как оно шумит там, волнуется, ждёт нас. Мы спускаемся по широкой каменной лестнице и видим его – сине-голубое, блестящее на солнце. 
На пляже куча людей. Они лежат, стоят, смеются, ругаются, визгливо лезут в воду и, фыркая, вылезают из воды. Это городской пляж, и тут всегда шумно и грязно. Здесь мы не задерживаемся, а поворачиваем от лестницы направо и идём дальше: туда, где дикий пляж, простор и дюны.
 Я разуваюсь и иду по самой кромке воды. Стучу пятками, оставляю отпечатки на гладком тёмном песке. Рассматриваю свои ноги. Оглядываюсь. Смотрю на следы. На правой ноге большой палец отпечатывается нечётко. Потому что я его всё время задираю.
Минут через пятнадцать мы дойдём до нашего любимого места. Мама расстелит большое полотенце. Надует круг. Достанет синие сливы и большие тёмно-розовые помидоры. Я стащу с себя платье и останусь в белых трусах. Схвачу круг и…
…И откуда он только взялся на нашу голову?
Мы с мамой шли рядом. Я рассматривала свои ноги. Мама несла мои сандалии и сумку. Совсем скоро мы должны были прийти на наше место. И вдруг – он. 
На вид ему было года три-четыре. Он был в шортах с лямками, в голубой панамке, из-под которой торчали светлые, почти белые, волосы, и без рубашки. Он быстро шёл по берегу, размазывая по лицу сопливые слёзы. Он шёл в сторону дикого пляжа и каждой встречной женщине задавал один и тот же вопрос:
- Вы мою маму не видели?
- Не видели, - отвечали одни, лениво приподнимая край панамы. Другие молча качали головой.
- Вы мою маму не видели? – бросил он в нашу сторону и, не дожидаясь ответа, потрусил дальше.
- Стой! 
Мама схватила его за руку, развернула лицом к себе и присела на корточки.
- Где твоя мама?
Вместо ответа он скривил рот и протяжно всхлипнул.
- Вы мою маму не видели? – как заведённый, повторил он.
- Где ты её потерял? Где вы живёте? Куда ты идёшь? – спрашивала моя мама, доставая из сумки маленькое полотенце и вытирая его сопливые щёки.
Он молчал.
Я начала молча злиться: «Не могла сказать, что не видели! Ведь не видели же мы её. Сейчас бы уже на нашем пляже были, я бы…».
Мама поднялась и крепко взяла его за руку.
- Пошли, - сказала она и повернула к городскому пляжу. На меня даже не посмотрела. Знала, наверное, что я злюсь.
Пока мы шли в сторону города, мама расспрашивала про его фамилию, и как зовут его маму, и где они остановились: на частном секторе или в пансионате.
Про сектор он ничего не знал. И свою фамилию тоже. Удалось только выяснить, что .зовут его Лёсик, а его маму – Света. Что на обед они варят картошку и посыпают её укропом. А вечером едят в беседке абрикосы.
- Значит, на частном, - сказала мама - Адреса ты, конечно, не знаешь.
- Не знаю, - радостно закивал головой Лёсик.
Он уже совсем освоился и, доверчиво вцепившись в мамину руку, пританцовывал и подпрыгивал рядом с ней. Я тоскливо плелась следом. В руках у меня были мои сандалии. За ушами тёк пот. «Если бы не этот… давно бы уже были… я бы сняла платье… мама достала бы сливы…», - вертелось у меня в голове.
- Хочешь сливу? – мама вынула из сумки и протянула Лёсику пакет с мытыми фруктами.
Лёсик жадно схватил сливу, впился в неё зубами и умудрился сразу перемазать все щёки – до самых глаз. Мама посмотрела на меня, улыбнулась и достала ещё одну сливу.
- Не дуйся, - сказала мама. - Сейчас мы отведём его, и… ты хоть какие-то приметы помнишь?
- Приметы? – важно спросил Лёсик, обсасывая косточку от сливы. - Помню.
- Какие? – спросила мама.
- Не знаю.
Мне очень захотелось ему врезать. Дать увесистый подзатыльник. Столько времени из-за него потеряли…
Мама посмотрела на меня очень строго, будто что-то почувствовала.
- Ну, какой там дом? Что рядом? Какой дорогой вы ходите к морю? – терпеливо допытывалась она.
- Дом большой, - пропыхтел Лёсик и швырнул в песок косточку, - белый. Ещё калитка железная.
- Ну а ещё что? Ещё?
- Ещё, - Лёсик задумчиво закатил в небо глаза. - Ещё бабушка в чёрных чулках.
- Какая бабушка?
- На стуле сидит. В чёрных чулках.
- Всё время сидит? – удивилась мама.
- Всё время. Сидит на стуле в чёрных чулках.
- Ну, это меняет дело! – засмеялась мама. - Теперь мы быстро найдём. В такую жару мало кто в чёрных чулках…
- Мы что, будем…? - возмутилась я.
- Будем! – отрезала мама. - Надо же человеку помочь.
- Надо! – поддакнул Лёсик.
- В крайнем случае, обратимся к милиционеру, - сказала мама.
Мне захотелось, чтобы крайний случай наступил как можно скорее. И мы сдали бы милиционеру противного Лёсика. И навсегда избавились от этой обузы.
Мы уже почти дошли до городского пляжа. Мне хотелось купаться, пить, снять платье и есть помидоры с булкой. Я злилась на Лёсика – что он потерялся, на маму – что потащилась его провожать, на солнце – что так печёт в затылок, на себя – неизвестно за что.
- Лёсик! Лёсик!!! – раздалось со стороны парапета.
Навстречу нам бежала женщина. Совсем молодая, чуть постарше самого Лёсика. По плечам её шлёпали две тощие белые косички. Лицо заливали такие же сопливые, как у Лёсика, слёзы.
- Лёсик!!!
Лёсик вырвал из маминой руки свою ладонь и побежал навстречу белобрысой женщине.
- Ма-а-а-ма-а-а!!!
Мама Лёсика упала перед ним в песок на колени. Прижала его к себе. Обцеловала его грязные мокрые щёки. Потом надавала ему под зад. Потом опять расцеловала. Они плакали и кричали друг на друга.
Так и ушли. Крича и плача. Даже не оглянулись. Нас мама Лёсика не заметила.
Я выразительно посмотрела на маму: «Вот видишь!!!» Но мама только засмеялась - довольным, радостным смехом. Потом обняла меня за плечи. Поцеловала в макушку. И мы повернули обратно: туда, где дикий пляж, простор и дюны.
Мама тоже сняла босоножки, и мы пошли с ней рядом – по гладкому, утрамбованному песку, оставляя на нём свои отпечатки: мамины узкие, красивые и мои – разлапистые, с нечётким оттиском большого пальца на правой ноге. Мы стучали пятками по песку, разбрызгивали во все стороны пену и даже не оглядывались, как там море слизывает с берега наши с мамой глубокие следы.
Больше мы Лёсика не видели. Ни его самого, ни маму Свету, ни бабушку в чёрных чулках. Они исчезли из нашей жизни так же, как и появились. Внезапно и навсегда.
                                                                                   Закрома "Кукумбера".