Самый длинный день

Настина калитка распахнулась, бахнув по забору. Это Настя вдарила по ней ногой и вышла на поле. Заметила нас с Наташей:
– Девчонки, я на станцию, со мной прошвырнётесь?
– А ты зачем, в магазин?
– Ага. Хлеба почти нет. И постное масло – ёк.
«Ёк» значит «кончилось», поняли мы с Наташей. И согласились. Отчего бы не прошвырнуться?

...Поле давно не косили, шагать по колено в клевере оказалось утомительно. Поэтому на обратном пути мы пошли длинной дорогой, по шоссе. День был сухой, жаркий, но с облаками, с ветром. Солнце заслонялось облаком – и ветер крепчал, то подгонял в спину, то набрасывался со стороны, так что волосы летели в лицо.
По правую руку простиралось наше поле, по левую – огороды за низкими ветхими заборами. У крайнего огорода, похоже, бесхозного, качались от ветра высокие ромашки – садовые, крупнее астр.
– Подождите, я сейчас, – крикнула я Насте с Наташей. 

Я шла к ромашкам по пояс в бурьяне, волнами ходившем от ветра. Как им удалось тут вырасти, да ещё такими яркими?.. Наверное, очень сильно хотели жить. Их душила ветвистая полынь и похожий на полынь коровяк, но они переросли и коровяк, и полынь и победно сияли серединками, каждая – точно отдельное солнце. 
– Раз, два три... – стала считать Настя ромашки, когда я с букетом выбралась обратно на шоссе, – ...десять, одиннадцать, двенадцать. Чего такой траурный букет набрала? Чётное число цветков нужно в печальных случаях, на похоронах.
Ну и что ж, что чётное. Эти ромашки такие ярко-бело-жёлтые – ничего в них траурного нет.

Не доходя до плит, которые ведут к дачам, мы заметили троих парней. Не с наших дач, точно. Они с чем-то возились, присев на корточки. Мы всматривались, нам было любопытно – что это они делают? Вдруг оттуда послышался визг.
– Они, наверное, собаку мучают, – Настя щурилась и хмурилась, пытаясь разглядеть, что же там происходит.
Мы остановились. Подойти? Или пройти мимо? Опять раздался визг.
– Давайте подойдём, а? – когда терзают животных, я прямо заболеваю.
– Страшно, какие-то местные парни, да ещё втроём, – поёжилась Наташа.

Мы никогда раньше не якшались ни с кем из местных, но само это слово источало неясную опасность
– Но ведь нас тоже трое, – сказала я. – Да и что они нам могут сделать?..
Мы сбежали с насыпи, притормаживая, чтоб не слишком разбежаться. И наискось через поле направились к этой подозрительной компании. И невольно укорачивали шаг – что ни говори, страшновато всё-таки.
Они нас не замечали. Один, толстый, просто стоял, двое других – мы наконец увидели – что-то делали с грубой, колючей на вид жёлтой верёвкой.

И вдруг боковым зрением я уловила движение... Что это? Коричневые глаза с синеватыми белками... На траве щенок! Светло-жёлтый, с белыми лапками, белым лбом и тонким хвостиком.
– Ой, пёсик! – вырвалось у Наташи. Те трое повернули головы.
Щенок при нашем приближении рванулся в сторону, но какая-то сила отбросила его назад. Тут только до нас дошло, что он привязан, – толстый, державший его на привязи, дёрнул за верёвку. Щенок сразу лёг на спинку, прижал уши и мелко-мелко завилял хвостиком, поджатым меж задними лапами.
– Вы зачем щенка мучаете? – сказала Настя. – Пустите его!

Один из сидящих парней поднялся – длинный, прямо жердь, а головка маленькая, глаза навыкате и здоровенный нос-рубильник, – и шагнул на нас:
– Проваливайте, чё подкатились!
Второй остался сидеть на корточках. Щуплый, с веснушками на лбу, с водянистыми глазами. Расплывчатый синяк в полщеки. Этот второй просто молча на нас смотрел. От его взгляда мне стало не по себе, и я поскорей отвернулась.
– Пустите собаку, – повторила Настя.
– Собаку жалеют! – ухмыльнулся Жердь.

Толстый намотал привязь на кулак, потянув щенка. Тот вынужденно сел, а потом привстал на задних лапах, так что передние стояли на самых-самых цыпочках, – привязь его душила. Щенок невольно приподнимал то одну, то другую лапку.
И тут я заметила в сторонке другого щенка! Сидит себе на травке. Только с каким-то принуждённым видом. Тоже, что ли, привязан? Нет, как будто... Почему же не убегает?

Щуплый снова взялся за свою верёвку. А Жердь всё стоял. Настя потянула нас с Наташей, мы втроём отошли на несколько шагов.
– Слушайте, они, по-моему, хотят щенков повесить, – Настя произнесла это скороговоркой, вполголоса. – Я заметила, он скользящую петлю делает...
– Как – повесить? – не поняла Наташа.
– Как, как! За шею! Удавить!
Сердце куда-то ухнуло, а потом заколотилось о рёбра. Рука, державшая букет, разом вспотела. 

Наташа испуганным полушёпотом предложила:
– Позовём кого-нибудь из взрослых!
Легко сказать! До наших дач – минут пятнадцать, если бежать, да обратно столько же. Когда мы сюда явимся – в лучшем случае через полчаса, – будет поздно...
Жердь в наглой позе, скрестив руки, надзирал за нами.
– Нельзя уходить, – сказала я. – Надо что-то... придумать.
– Опасно связываться, – процедила Настя. – Такие могут и ножом пырнуть.
– Ну, чё зырите? – гаркнул Жердь. – Чё не видали? Топайте себе, быро! Ка-аму сказал!
– А вот мы милицию вызовем! – в тон ему отозвалась Настя и помахала мобильником, хотя только что опасалась «связываться».
Жердь разнял руки и сделал ещё шаг в нашу сторону. Щуплый поднялся и тоже не спеша двинулся к нам. 
– Да ну?.. – тихо и недобро проговорил он.

В горле пересохло. Враз улетучилась иллюзия, что мы отгорожены от этих местных и заборами вокруг наших дач, и нашей с ними непохожестью. Близко, будто за тонким стеклом, возник чужой мир, где могут запросто пырнуть ножом, а жизнь щенка и вовсе ничего не стоит. Вот-вот разлетится стекло, и враждебный мир ледяным шквалом ворвётся в наш уютный мирок...
Настя вдруг бешено замахала руками и закричала:
– Артём! Артём!

По плитам ехали на велосипедах старшие ребята с наших дач, Артём и Серый. А за ними, чуть поотстав, – сестра Артёма Кристина и её приятели, Олька и Витёк. Артём и Серый остановились.
Троица местных оглянулась на всю эту братию, а потом драпанула – не сговариваясь и с такой быстротой, будто им уже не впервой драпать.
– Сбежали, сволочи, – дрожащим голосом сказала Наташа.
Меня тоже здорово колотило... Они добежали до шоссе, пересекли его и пропали за бугром, а мандраж всё не отпускал. Но главным было чувство победы. Меня так и распирало от воодушевления. Они, а не мы обратились в бегство! И щенки – спасены!
...Первого щенка несла я. Шея у него была стёрта – наверное, его долго продержали на привязи. Он попискивал, норовил вырваться. Я его еле удерживала, букет пришлось бросить. Второй щенок, у Насти, сидел смирно, всё с тем же принуждённым видом. Рана у него, что ли?.. На одной лапке была засохшая кровь, а больше – нигде ничего.
– Кто их знает, что они со щенками делали, – пробормотала Настя. – Может, сильно пнули, повредили что-нибудь внутри...

Я старалась об этом не думать. Главное – что мы их отбили. Остальное как-нибудь устроится.
– Только мне ни за что не разрешат щенков в дом, – сказала Настя. – Тем более этот какой-то больной.
– Мне тоже. Ни бабушка, ни дедушка не позволят, – вздохнула Наташа.
Ясно. Я, значит, крайняя. Позволит ли мама?..
Но вкус победы был ещё силён, гордость, что мы спасли беззащитные жизни, горячим воздухом переполняла грудь, я чувствовала себя всемогущей. Выбить у мамы согласие – ерунда, с которой я справлюсь шутя, после такого-то подвига.
Настя ушла к себе, сдавать покупки. Мы с Наташей и щенками – ко мне. Обрабатывать маму совместными силами.

А её не оказалось в доме. Вот всегда так! Срочно потребовалось о чём-то её спросить – ищи-свищи. Что ж, коли у неё такая привычка, пропадать не вовремя, возьму щенков в дом без спросу.
Прежде всего – покормить! Мы налили им молока. Первый щенок кинулся лакать с такой торопливостью и суетой, что опрокинул блюдце. Второй даже не сделал движения  – подойти к молоку. Не голодный, что ли? Я подняла его и чуть встряхнула. Хотелось вызвать у него реакцию, всё равно какую. Хоть бы заскулил, попытался вырваться...

– Ему, наверное, где-то больно, вот он и не хочет есть, – Наташа пальцем боязливо провела по мягкой шерсти на спинке.
– Надо ему чего-нибудь существенного дать, мяса или колбасы, – сказала я, подавляя смутное беспокойство. Авось за ночь отлежится... А может, удастся упросить маму отвезти его в Москву, в ветлечебницу...
Я подстелила ему свой старый свитер с распустившимся рукавом. Мы с Наташей плотно прикрыли дверь и побежали: Наташа – показаться дома, я – разыскивать маму.

Мама отыскалась на плитах – катала там Пашу на велосипеде. Они уже катились обратно, к нашей улице, когда я их заметила.
– ...Ну, пожалуйста! Они, наверное, ничьи, их никто даже не покормит! – повторяла я в третий или четвёртый раз. – Хотя бы на время, а?
– Не знаю, не знаю, – заходя за мной в калитку, уклончиво говорила мама, но по тону было ясно, что её можно уломать.
– Ты увидишь, какие миленькие... – начала я, открывая дверь.

Первый щенок прижал уши и лёг на спинку, как тогда на поле. Второй щенок тоже лежал – на подстилке, где я его оставила. Я присела возле него на корточки, – он безучастно смотрел мимо меня, – притронулась к светло-жёлтой спинке... и отдёрнула руку. Он был застывший. Он умер.
Я видела лягушек, раздавленных на плитах колёсами. Мёртвую ящерицу. Мёртвого ёжика в лесу. Собак и кошек, сбитых машинами на шоссе. Жаль, конечно, но как-то равнодушно жаль. А теперь... Когда я поняла, усвоила до конца, что этот щенок, которого я только-только держала в руках, умер, умер и никогда уже не будет живым, я отпрянула, отвернулась, закрыла глаза, выбежала с террасы, чтобы больше его не видеть. 

– Маша, – раздалось рядом.
Это мама вышла на крыльцо. Сейчас будет утешать, подумала я, и мне хотелось, чтоб она меня утешала. Пусть говорит «ну, что ты, не плачь», пусть обманывает: «Он уже ничего не чувствует»... Но она молчала. А я беззвучно плакала. Слёзы наворачивались и наворачивались – сколько их там, бесконечность, что ли?..
– В жизни каждому приходится встречаться со смертью, – сказала наконец мама. – От неё не спрячешься, – и добавила: – Пройдёт время, и тебе не будет так больно... К счастью, мы умеем забывать.

Мы с Настей и Наташей снова шли по полю. К берёзам, небольшой рощей вставшим вдоль плит. Там, на опушке, мы решили похоронить щенка. Я не могла брать его мёртвого в руки и положила в картонную коробку прямо на свитере. Сначала коробку несла я, потом Наташа. Настя тащила лопату. Уже подходя к роще, я увидела свой брошенный букет. И подобрала. Ромашки даже не успели завянуть.
– Где ж тут копать? – Настя осмотрелась. – Такая травища – лопату не воткнёшь!
– Может, там? – показала Наташа в глубь рощицы.
Между берёзами стоит несколько ёлок. Здесь, в глубокой тени, трава почти не растёт. Сначала копала я, потом Настя. Наташа, дожидаясь своей очереди, расправила свитер и аккуратно укрыла щенка. «Чтоб ему было удобно», – сказала она. Её черёд так и не настал – земля была легкой, и Настя в два счёта докопала до нужной глубины.
На маленький холмик я положила ромашки. Двенадцать штук – чётное число.

Он в земле. И уже не выйдет оттуда. «Умер» – дверь, которая закрылась навсегда. За что он умер? Он даже пожить не успел. Никогда не вырастет, не узнает, каково это – быть взрослой собакой. Горе и ненависть меня душили. Чтобы вырваться из их тисков, я невольно ускоряла шаг. Не замечала, что Наташа с Настей остались позади, не слышала, как они меня зовут... И представляла себе, что снова встречаюсь с теми местными. Такая ненависть бушевала во мне, что, кажется, хватило бы сил на что угодно. Схвачу за ногу, раскручу и заброшу на верхушку берёзы! Я мечтала их встретить! Ненависть рвалась вулканом, и они от одного моего вида в ужасе побежали бы... А я бы в два счёта нагнала их и раскидала, как снопы соломы! Как соломенные чучела!

Я шагала всё более размашисто, жестикулировала и говорила вслух, как сумасшедшая... Дома я почувствовала, что будто заболела. Было трудно глотать. Спину царапал озноб. Я устроила первого щенка в сарае – положила подстилку, а рядом поставила блюдце с молоком, и пошла спать. Уже темнело.
Но спать не получалось. Я смотрела в темноту. И видела мёртвого щеночка, его остекленевшие глаза, лапку с ниточкой засохшей крови.
Нет, я не умею забывать!.. Моя рука всё глубже вбивалась в подушку. Гады, гады, гады!

Было ещё темновато. Два раза слышалась кукушка. Она быстро, тревожно куковала как по нотам – «фа-до, фа-до». Утро начало разгораться, кукушка смолкла. Раздался первый птичий щебет, заливистый, однообразный. По шиферной крыше заскакало – «грох, грох». То ли сорока, то ли ворона. И всё это звучало странно, и мне было тревожно, словно я очутилась в какой-то другой жизни, или сама стала другой. И чудилось, что до сих пор длится вчерашний день, что он так никогда и не закончится... Я не отрываясь смотрела в оконное стекло. И снова видела, как качаются ромашки с солнечными серединками, а две из них – карие, с синеватым отливом, но вот они становятся водянистыми, недобрыми... Щуплый подходит с той стороны стекла, оно вот-вот лопнет, я пытаюсь удержать стекло, говорю кому-то: пожалуйста, хотя бы на время, а? Но стекло покрывается трещинами, как паутиной, и беззвучно разлетается. А за ним – чернота и пустота...

Вдруг до меня донеслось слабое скуление. Я наспех оделась и побежала в сарай, прихватив из кухни пакет молока и остатки макарон на сковородке – другой еды не нашлось.
Когда я присела на корточки, щенок, повиливая хвостиком и склонив голову, точно бодаясь, боязливо подошёл ко мне бочком. Я долго гладила его, и он покорно и с благодарностью смотрел исподлобья, часто облизывая нос. Молоко он выпил и вылизал блюдце, съел и макароны, только остатки никак не мог подцепить и долго гонял непослушные макаронины по полу.
Кто-то меня окликал. Я выглянула из сарая. Это Настя принесла щенку сосиску.
Мы отщипнули ему полсосиски. Как же он на неё набросился! Он, наверное, никогда не ел сосиску. Я смотрела, как он ею давится, и глаза жгло слезами от жалости. Но и от радости тоже – что он всё-таки попробовал сосиску...
Маленький! Ты жив! Видно, ты очень хочешь жить, раз не помнишь того, что было вчера... Хорошо, что хоть ты умеешь забывать!

Мама ни в какую не соглашалсь брать щенка с собой в Москву. Но обещала договориться со сторожем Гришей Самоделкиным, чтобы тот приютил щенка на зиму. И Гриша согласился. Он даже обрадовался новой собаке. Ему, мол, сподручней обходить участки в сопровождении большой собачьей компании, которая, если что, поднимет лай и спугнёт воров. А сейчас собак всего две – Дружок и Малыш. Притом Дружок старый, а Малыш трусливый.
А ещё мама – ура! – разрешила держать щенка в доме до конца лета. Правда, это всего три недели, но и то хорошо! Мы с Наташей, и Мишей, и Настей последим за ним, откормим, он немного возмужает. Хоть три недели у нас будет свой щенок! Стоило мне об этом вспомнить – и я чувствовала себя почти счастливой.

И всё, что произошло вчера, побледнело. Ненависть уже не клокотала, как лава, и не держала в тисках. А горе – нет, не ушло, но отступило на шаг. И было теперь как будто... за стеклом.
Наверное, я всё-таки тоже умею забывать.