Под дождиком в Америке. Часть 3

ПРОСТО ЖИЗНЬ

ПРОСРОЧЕННЫЙ ПАСПОРТ

Целый день стояли в очереди на улице перед Русским посольством в Нью-Йорке. Документы приняли, но когда будет готов новый паспорт – неизвестно. А пока я выездная везде, кроме России.
Зато вечером мы с Полом пошли гулять по Нью-Йорку, а был как раз День Святого Патрика, и весь Нью-Йорк маршировал по центральным улицам в карнавальных костюмах. И я поняла про себя ужасную вещь: оказывается, я очень внушаемая и манипулируемая! Когда я видела солдат с трубами, мне тоже хотелось гудеть и маршировать, а когда шли в ряд отряды с метлами, я готова была под музыку подметать улицы Нью-Йорка...

СОСЕДИ

– Дом отличный и место великолепное, вот только соседи мешают.
Я с недоумением посмотрела по сторонам: о каких соседях говорит Майкл? Его дом – даже не дом, а дворец, – стоит на скале, в окружении гор и лесов, и до ближайшего поселения нужно ехать миль двадцать или прыгать напрямую через пропасть.
– А во-от на том склоне горы – видите, огоньки? Там они и шумят, – помахал куда-то в темноту Майкл. – Просто спасу от них нет!..

У нас – огромная радость: наконец-то обанкротились и уехали кошмарные соседи, которые три года жили на первом этаже под нашей квартирой и омрачали мою жизнь. О банкротстве стало известно месяцев шесть назад, но по американским законам человек может еще долго жить в помещении и не платить ни за свет, ни за отопление. В конце концов банк просто пообещал бывшим хозяевам 2000 долларов, и только тогда они освободили чужую, по сути дела, квартиру.
И наступила тишина.
Не гремит чудовищная музыка, не хлопает входная дверь, не завывает среди ночи телевизор.
В доме – как в сосновом бору! И хочется покупать цветы, и читать хорошие книги, и писать стихи!
Единственное, что мешает мне радоваться – это необдуманное обещание, которое я дала месяц назад, когда маргинальные соседи вели себя особенно безобразно. Устав от вечного шума на первом этаже, я воздела руки к потолку и по-английски, при свидетеле Поле, пообещала богу, что если случится чудо и меня избавят от этих людей, я буду КАЖДЫЙ ДЕНЬ пылесосить всю квартиру и хол!
Полу очень понравилось мое обещание, но он понимает, что я погорячилась.
В любом случае, вся наша домовладельческая ассоциация в субботу будет праздновать День Освобождения! У всех счастливые лица!

ДЕНЬ БЛАГОДАРЕНИЯ

...Вчера вся Америка ела индюшку, а сегодня по традиции в магазинах чудовищные распродажи. Если приехать в торговый центр совсем рано – в четыре часа утра! – то можно купить за полцены компьютер или холодильник. И вот нормальные, вполне обеспеченные люди (толпы людей!) просыпаются ни свет ни заря, садятся в машины, занимают очередь... Загадка природы!
Лично я собираюсь сегодня проснуться в четыре часа утра и облиться холодной океанской водой на берегу.
Уже двенадцать лет собираюсь...

Комментарий редактора

ВЫБОРЫ

...А я сегодня впервые участвовала в Американских выборах и рассмешила до слез двух голосующих, которые были в соседних кабинках и слышали наш с Полом разговор. Сначала Пол подробно и нудно объяснял, почему и за кого я должна голосовать, и то и дело спрашивал, согласна я или нет. И я на все полусонным голосом отвечала, что «ОК...», «Мне все равно...», «Пусть...»
А потом был вопрос: Согласны ли вы повысить налоги на вашу квартиру, чтобы оплатить не помню что.
И ТУТ Я ПРОСНУЛАСЬ!
Энергично замотала головой и категорически, очень громко заявила: «NO!!!»
В этом месте расхохотались два избирателя в будках справа и слева. Потом они извинились, но сдержаться не смогли.
А вот Пол проголосовал по этому пункту "за".
Он сказал, что эти деньги позволят улучшить школы и дороги.
Да, до Пола мне далеко...

ДЕКАБРЬ, 2001

В Нью-Йорке на месте сентябрьской катастрофы все еще идут восстановительные работы. Непосредственно к этому месту не пускают, но есть площадка, откуда можно увидеть огромный котлован. Здесь же – щит с именами погибших. Многие фамилии обведены фломастером, и рядом – маленькие фотографии или записки: "Мы тебя любим, мы тебя помним..." Очень грустно и как-то плохо представимо, что вот все эти фамилии – живые люди, погибшие в одно мгновение...
Комментарий редактора

* * *
Села в машину – и долго в темноте бесцельно кружила по городу.
Темно – фары светят, радио бормочет, машина шуршит шинами. Можно вот так ехать и ехать, сворачивать направо и налево и ни о чем не думать...

МОКРЫЕ ГОРОДА

Мокрый лист прижался к лобовому стеклу,
Мотор чихает простуженно.
Фонарь через силу горит на углу...
Небо в тучах,
Улицы в лужах.

Пешеходы с одинокими лицами,
Светофор
Смотрит косо...
Газета
Отчаянно машет страницами
И бросается
Под колеса.

ВОСЬМОЕ МАРТА

Пол убежден, что если он нечаянно забудет про Восьмое Марта, то случится ужас! Поэтому отмечаем мы этот день заранее – чтобы уж наверняка не пропустить.
А все потому, что я как-то сказала Полу, что восьмого марта ВСЕ мужчины в Рссии с утра пораньше дарят цветы, моют посуду, подметают пол и ПРИНОСЯТ КОФЕ В ПОСТЕЛЬ (это я так размечталась).
И вот три года подряд мне пришлось – полусонной, не умывшись! – пить кофе в постели: не восьмого марта, а в тот день, когда Пол вспомнит.
А потом как-то само собой посуда перешла на меня (вернее, на посудомойку, но именно я посуду туда запихиваю!). И полы больше никто не пылесосит, и даже кофе в постель... Увы!
Но ЦВЕТЫ – это святое!

РЕМОНТ!!!

Утром у нас – особенно сейчас, во время ремонта, – кавардак. Пол собирается на работу и теряет все подряд, я помогаю ему найти вчерашний день и выпроваживаю на работу.
Сегодня вручила ему метлу, и Пол отправился сметать снег с машины.
Полу не хотелось улетать на работу, и он еще полчаса слонялся по комнатам с метлой в руках.

КОМПЬЮТЕРНЫЕ СТРАДАНИЯ

У меня опять полоса брюзжания и разочарования в Америке. Это связано с тем, что пять дней назад Пол запихнул мой компьютер в машину и увез его к специалисту почистить от спама. Процедура ерундовая, но почему-то меня оставили без компьютера на целую неделю. Потом позвонили и сообщили, что по ошибке перевели весь мой компьютер на другой драйв (я в этом ничего не понимаю) и стерли все русские программы. Пол сказал, что это ерунда, но я почему-то обозлилась на всю Америку. Ну что это за специалисты!
Позвонила своим русским знакомым: Дима тут же приехал (не через три недели, а в тот же вечер!), страшно удивился, когда узнал, что случилось – и через полчаса у меня все было в порядке. К тому же Дима категорически отказался брать плату, хотя мы – чисто деловые знакомые. ТАКОЕ возможно только среди русских.

ПЛОХО БЫТЬ НОВЕНЬКОЙ или КЛАСС ТВОРЧЕСКОГО ПИСЬМА

ЗАБУДЬ ОБ ЭТОМ!

– Главное, смело входи в класс и никого не бойся. Помни: первое впечатление – самое сильное.
Я киваю, уставившись в окно. Полу хорошо говорить: «не бойся»...
– А если я слово перепутаю или еще что? Они же смеяться будут.
– Не будут. Когда я учился в школе, я вообще не слушал учителей.
– Не все же такие! Я вот слушала.
– Кстати, не глотай звуки. Ну да, я знаю, все их глотают, но тебе нельзя. Потому что ты иностранка, и ты глотаешь их неправильно!
– Спасибо за поддержку! Теперь я вообще не знаю, что я правильно говорю, а что неправильно.
– Лена, нам пора! Ты помнишь, в каком здании учебные аудитории?
– Не помню. На ориентации все говорили очень быстро, я не успела записать.
Я не стала объяснять Полу, что на собрании, проходившем в старинном соборе с чудовищной акустикой, я только делала вид, что понимаю, о чем говорил директор частной школы профессор Пратт. (А может, и не Пратт? Титул я запомнила, а имя... не успела записать.) Одним словом, этот Пратт-или-как-там-его... много чего наговорил. Я запомнила только, что нужно сдать в библиотеку, которая находится неизвестно где, какой-то список учебников – «и сделать это нужно срочно, потому что последний срок был позавчера». И еще я поняла, что если я сегодня этот неизвесный мне список не отнесу неизвестно куда, мой класс останется без учебников – и тогда у МЕНЯ будут проблемы!
Мы выходим из преподавательского коттеджа («Ты запомнила, где живешь? Здесь нет номеров – одни названия. Твой дом называется Арлингтон...»), и Пол передает мне ключ.
– Ну хочешь, я пойду с тобой и выясню, где у тебя уроки?
Я очень этого хочу! Но бывают ситуации, когда помощь может обернуться боком. 
– Нет, ты лучше уезжай, а я уж как-нибудь сама…
Пол садится в машину, и я вижу, что мысленно он уже в Бостоне, в своем офисе, который гораздо важнее моей временной летней работы.
– Зайди в главный корпус, – уже из машины советует он. – Там должно быть расписание. Или спроси у секретарши, черт возьми! Или у этого, как его? Аллана Нормана. Ну, кому ты на собеседовании про детскую литературу распевала. О том, что ты – «великий русский детский поэт».
– Я этого не говорила!!!
– Разве? А мне показалось...
Нашел время смеяться! А я ничего особенного этому Норману и не говорила. Только про свои переводы Доктора Сьюза, Стивенсона и всех остальных. Норман, может, из-за стихов и обратил на меня внимание! Зачем я ему, спрашивается? Иностранка, в Америке всего два года, опыт работы в частной школе – нуль.
Пол медленно выезжает на дорогу и притормаживает, не решаясь окончательно уехать. Я вымученно улыбаюсь и машу ему рукой:
– Все будет ОК.
 
Первоклассники, первокурсники, практиканты, дебютанты... Слова похожи на строчки стихотворения – такие они длинные, упругие, звонкие!..
Свой первый урок я провалила сто лет назад – еще во время студенческой практики в Нижнем Новгороде. Когда у меня закончились подготовленные задания, я растерянно посмотрела на Марину Викторовну, сидящую за последней партой, и не получив помощи, прочитала по-английски спасительные слова, записанные в моем конспекте: «Урок закончен. До свидания».
Пятиклассники недоверчиво встали, но почему-то не спешили покинуть класс. Я застыла у доски с тетрадкой в руках, ожидая звонка, до которого оставалось двадцать минут.
Но тогда мне было девятнадцать, и опытная Марина Викторовна для того и сидела за задней партой, чтобы в случае аварии прийти на помощь. А сейчас мне придется один на один встретиться с целым классом американских старшеклассников... Говорящих по-английски с пеленок... И впервые провести «Урок творческого письма» в престижной частной школе, в которой когда-то учился мой муж Пол.

Я иду по выложенной плиткой дорожке в сторону студенческого городка, и вид у меня уверенный и независимый. Впереди с таким же независимым видом старожилов тянется группа подростков. Все как один – в бейсболках, залихватски повернутых козырьками назад. Одеты небрежно, но аккуратно: только у одного почему-то развязались шнурки на кроссовках.
– Привет, Елена! – машет мне кругленький низенький человечек, похожий на Карлсона. В отличие от подростков, он так торопится, что даже подпрыгивает на ходу. Карлсоном я мысленно окрестила его еще во время собеседования, а вот настоящее его имя Пол записал на бумажке и велел выучить наизусть. (Пол знает, что американские имена у меня не задерживаются в голове).
– Доброе утро, Аллан, – изо всех сил улыбаюсь я.
Мне неловко вот так, по имени, называть своего босса, но такое обращение тут принято. Да и имя «Аллан» проще запомнить, чем «Норманн». Мы обгоняем  подростков и выбегаем на площадку перед главным зданием. Аллан резко тормозит, машет полной женщине в длинном полосатом платье мешком и, забыв обо мне, бросается к ней.
– Как дела, Карина? Вы помните, что вчера нужно было сдать отчет? Я так и знал! И, пожалуйста, не забудьте заранее распечатать тесты! Уверяю вас, начнется жара – и вся техника выйдет из строя...
У Карины и Аллана одновременно звонят телефоны, а я под шумок заворачиваю за угол административного корпуса и перевожу дух.
Уф! У меня от этого Аллана даже голова заболела. Это не Карлсон, а... шаровая молния!
– Елена, куда же вы? – догоняет меня Аллан и вытаскивает из кармана блокнот. – Кстати, а почему вы здесь? В десять – распределение по классам, и я вам ОЧЕНЬ советую присутствовать. В ваших же интересах. Иначе вам достанутся неадекватные ученики, которые вообще не умеют писать!
– Но у меня по расписанию урок... Сегодня, в девять часов...
Если бы я швырнула камень в шаровую молнию, результат получился бы менее разрушительный!
– Какой урок?! Я же три раза повторял, что сегодня – распределение и знакомство. Занятия с понедельника.
Ура!.. Аллан еще что-то объясняет, но я не слушаю, потому что главное он уже сказал. И можно не торопиться и разузнать, где библиотека, а где столовая.
– ...И лучше я сам вас туда провожу, – заканчивает инструктаж Аллан, пружинисто разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Я послушно семеню за ним, как утенок за мамой-уткой. Аллан не умеет медленно ходить, и я едва за ним поспеваю. Мы пробегаем мимо массивного здания с вывеской «Столовая» (так вот она где!) и сворачиваем к двухэтажному коттеджу с огромными сияющими окнами во всю стену. На веранде среди белых колонн полощется на ветру длинная цыганская юбка, которую я сначала приняла за красный флаг.
– Как дела, Стефани? – приветливо кивает Аллан, и молоденькая симпатичная девушка улыбается так лучезарно, что затмевает собственную юбку. Кроме улыбки, у Стефани длинные светлые волосы и пушистые брови, которые ей очень идут. Наверное, ученики от нее без ума.
Аллан смотрит на часы:
– До распределения еще сорок минут. Кстати, Елена, вы слышали о Розетском камне?
Я не понимаю, при чем тут Розетский камень? Может, Аллан хочет таким образом проверить мою эрудицию? Но это же из области археологии... Я не обязана все знать! Хотя как раз эта история мне известна – случайно.
– Вы имеете в виду расшифровку древних иероглифов? Да, слышала. В восемнадцатом веке в Египте нашли камень с иероглифами, которые никто не мог расшифровать. И вот Жан Шампольон...
Аллан с недоумением смотрит на меня и нетерпеливо машет рукой.
– Да нет, я спрашиваю о компьютерной учебной программе! С упражнениями по грамматике. Не слышали? Тогда прямо сейчас направляйтесь в лабораторию! И вы тоже, – оборачивается Аллан к Стефани. – Вниз по лестнице и дальше по коридору, последняя дверь.
«Иди туда»... «Иди сюда»... Этот Аллан совсем меня задергал! Типичный холерик типа «А». Такие никому не доверяют, делают десять дел сразу и в сорок пять лет умирают от инфаркта. Разговаривает со мной, а сам отстукивает кому-то эсэмэску, листает блокнот и, не дойдя до лаборатории, начинает инструктировать нас со Стефани:
– Вводите пароль. Появится картинка... По ней щелкаете два раза и находите нужную вам тему... Потом переключаетесь на...
От Аллана во все стороны летят электрические разряды, и мне кажется, что я сейчас сама заискрюсь.
А вот у Стефани, похоже, имеется громоотвод. По коридору она плывет, а не скачет за Алланом, и ее длиннющая юбка с воланами флегматично шуршит в десяти шагах от нас. Аллан несколько раз нервно оглядывается и переходит на шаг. 
Усадив нас за компьютеры и убедившись в моей полной технической безграмотности, Аллан громко расстраивается, еще раз скороговоркой инструктирует Стефани и убегает.
Почти убегает, потому что, не успев исчезнуть, снова появляется в дверях:
– Забыл спросить... Надеюсь, вы сдали список учебников в библиотеку?
Стефани кивает, и Аллан с довольным видом окончательно закрывает дверь. 
А я достаю телефон и набираю номер Пола. Собираюсь рыдать в трубку и проситься домой.

– А кто такой этот Ша... Шампиньон? – застенчиво покраснев, спрашивает Стефани. – Я думала, «Розетский камень» – это просто учебная программа.
Стефани такая милая! И вовсе она не высокомерная, как мне показалось сначала. Разрядившийся телефон из последних сил пытается соединить меня с Полом, отчаянно пищит и гаснет. Стефани предлагает свой, но рыдать почему-то расхотелось.
По гороскопу я – близнец, и поэтому, как у всех близнецов, голова у меня напичкана нужными и ненужными сведениями из самых разных областей. Книга про расшифровку надписи на Розетском камне попала мне в руки случайно, но история оказалась такой интересной, что я ее запомнила. Стефани слушает внимательно и даже задает вопросы. Я тоже решаюсь спросить – про список учебников. Что это за учебники и где найти список?
– Список преподаватели  составляют сами, – охотно объясняет Стефани. – Подбирают  учебники для всего семестра и оформляют заказ в библиотеке. Студенты оплатят заказ – и у каждого будет собственный комплект.
– А где эти учебники, из которых можно что-то выбрать?
– Ну, не знаю... Как-то все находят. В интернете или через книжные магазины. А ты что, еще не составила список?
Стефани спрашивает об этом так буднично, что я тоже перестаю воспринимать происходящее как трагедию. Мотаю головой и вопросительно смотрю на нее.
– Я не знала, что учебники нужно самой искать. Я тут первый раз. А что же теперь делать?
– Не знала? Ну и забудь об этом! – неожиданно находит выход Стефани. – Forget about it.
Мне очень нравится эта фраза! Я пытаюсь подобрать русский эквивалент и с удовольствием вспоминаю наше энергичное «Выбрось из головы!». 
А я-то думала, что все американцы – жуткие работоголики... А они такие же, как и мы, нормальные люди: не успел Аллан закрыть дверь, как Стефани уже отключилась от «Розетского камня» и проверяет собственную почту.
– И что, можно обойтись без учебников? – осторожно спрашиваю я. – Самой придумывать задания?
Такого Стефани даже в голову не могло прийти.
– Зачем?! Есть же учебники.
– Но... Я не успею... И я не знаю, где их искать.
Стефани легко пожимает плечами:
– Я тоже не знала. Попросила библиотекаршу повторить прошлогодний заказ – и дело с концом.
Ну конечно! И как это я сама не додумалась? Наверное, в прошлом году кто-то уже вел этот «Класс творческого письма»!
На телефон Стефани приходит сердитая эсэмэска от Аллана, который забыл о том, что сам же отправил нас в лабораторию, и теперь удивляется, почему Стефани игнорирует распределение. А мой мобильник разрядился, так что Аллану до меня никак не добраться.
Я пытаюсь отключить «Розетский камень», нажимаю сразу на две клавиши – и картинка на экране зависает.
– Забудь об этом! – оборачивается уже в дверях Стефани, и я охотно следую ее совету.

* * *
Преподавателей в классе много, и все они – разноцветные: три смуглые испанки, коричневая негритянка, рыженькая Катрин неизвестной национальности и хрупкая, похожая на девочку, китаянка с фарфоровым личиком. Дверь то и дело открывается, опоздавшие вваливаются в аудиторию и шумно рассаживаются за столами. Все говорят одновременно, как и положено школьным учителям, когда они собираются вместе. Аллан раздает списки учеников, распределяет дежурства, о которых я впервые слышу, и напоминает, что через неделю нужно сдавать какие-то отчеты. Все, кроме меня, понимают, о чем идет речь, и старательно склоняются над блокнотами. В классе стоит мерный гул, заглушающий Аллана, похожего на выкипевший чайник. Я тоже делаю вид, что записываю, расчитывая позже разузнать обо всем у Стефани. Она местная, ей тут все знакомо!
Я незаметно заглядываю в блокнот своей соседки – и вижу ватагу нарисованных человечков в клоунских колпаках...

К счастью для меня, Аллан записывает на доске по пунктам все, что считает важным (а важным он считает все!). Получился список дел, которыми нужно заняться немедленно – иначе наступит конец света!
Вот этот список – в том виде, в каком я его записала:

1. Отнести в библиотеку список учебников!!! (+)
2. Проследить, чтобы библиотекари не перепутали и заказали именно ваши учебники (?)
3. Записаться на вечернее дежурство в лаборатории (у кого и где?)
4. Распечатать в лаборатории все учебные материалы на пять недель вперед («потому что потом будет поздно!!!» – почему?)
5. Ежедневно проверять свою электронную почту в школьном компьютере! (а ... кажется, я знаю, где это)
6. Настроить автоответчик: включить, подсоединить, проверить и т.д. (Понятия не имею, как это делается. Обычно этим занимается Пол...)
7. В конце недели написать письма-отчеты родителям каждого ученика («каждого» – подчеркнуть!). Сдать письма на проверку Томасу Пратту. Писать честно, но дипломатично. (Что это значит? Ладно, потом разберусь...)
8. Пройти технический инструктаж в лаборатории. (Прошла! Толку от этого никакого, но...)
9. ОЧЕНЬ ВАЖНО: каждый день проверять электронную почту не в личном, а в школьном компьютере («школьном» – подчеркнуть!) (Сколько раз можно повторять?..)

Аллан отходит от доски и недоверчиво обводит глазами класс. Ему явно хочется заглянуть в каждый блокнот и по пунктам проверить каждую запись. 
– И последний вопрос, – говорит он, жестом останавливая слишком резвых коллег, решивших, что собрание закончено. – Кто все еще не сдал списки учебников? 
Я нерешительно приподнимаю руку и тут же ее опускаю. Еще три человека честно подняли руки. Аллан возвел глаза к потолку, покачал головой, пожал плечами...  –  но что тут поделаешь? Наверное, учителя везде одинаковые: они чем-то похожи на своих учеников. Аллан об этом знает и устало повторяет:
– Срочно!.. Сейчас же!.. Если сегодня не сдадите – заявки не примут!..

И сразу все заскрипели стульями, задвигались, заговорили – и я поняла, что мы свободны.
– Ты идешь на ланч? – спросила Стефани. – А то я завтрак проспала.
– А распределение? Наверное, нужно проверить, кого нам дали... Только я не знаю, как это делается.
– Так уже всех распределили! – удивляется Стефани. – Пошли в столовую и – забудь об этом!

ЧТО ТАКОЕ «САББАТИКУС»?

– А вот этого ты делать не должна! – возмутился Пол по телефону. – Чтобы возить детей в микроавтобусе, нужна лицензия. 
– Но Аллан сказал, что по cубботам будут экскурсии, и каждый преподаватель...
– Мне плевать, что говорит Аллан! Там у вас сплошные горы – разобъешься к чертям и детей угробишь! 
– А что же делать?
– Ничего! Если будут настаивать – я тебя заберу из школы!
Про микроавтобус я узнала три часа назад, во время ужина. Рабочий день закончился, местные преподаватели и начальство разъехались по своим коттеджам, и я расслабилась и даже собиралась прокатиться на велосипеде... 
...но тут ко мне подошел (подлетел!) Аллан с очередным списком и велел пометить галочкой экскурсионную субботу в конце месяца. Я не поняла, куда повезу учеников – кажется, в местный музей бабочек.
– Ты? Повезешь? – не поверил Пол. – Я тебе КАТЕГОРИЧЕСКИ запрещаю даже подходить к микроавтобусу! Ты и на своей-то машине... 
– А еще нужно настроить автоответчик, – уныло жалуюсь я. – Этот Аллан уже всех обзвонил и грозится вывесить «черные списки». Не повезло мне с боссом.
– Он же тебе сначала понравился!

Это правда. Когда пять месяцев назад Пол повез меня в свою бывшую частную школу на собеседование, я почти не верила в успех нашей затеи. Ну и что из того, что в резюме указан опыт работы в Арзамасском политехе? Все равно любой местный преподаватель даст мне сто очков вперед!
Мы вошли в директорский кабинет (Пол – при бабочке, увереный и спокойный, я – сзади, растерянная и несмелая), и Пол протянул руку директору Томасу Пратту со словами: «Пол Лессард, 19...». В ответ прозвучали другие числа, понятные обоим и означавшие год окончания родной альма-матер. После обмена «паролями» Пола усадили в кресло, предложили кофе и обрадовались ему так, как будто встретили давно потерянного брата. Во время собеседования Томас Пратт – молодой профессор со строгим лицом и сдержанными манерами – обращался только к Полу и, казалось, старался произвести на него хорошее впечатление: забыв обо мне, директор перечислил награды и дипломы, новые лаборатории и планы на будущее. 
 Пол задавал вопросы, интересовался перспективами и хвалил школу – одним словом, бывшие выпускники (alimni) явно понравились друг другу. Правда, мне показалось, что молодой директор немного боится Пола и не очень уверенно чувствует себя в своем директорском кресле.
– Ну что ж, – улыбнулся он мне в конце моего собеседования, которое так удачно прошел Пол. – У вас, Елена, большой опыт работы и отличные рекомендации. Наши выпускники – это наша гордость и моральная опора! 
(«И финансовая!» – как мне позже объяснил Пол.) 
–... поэтому я уверен, что вы сумеете...
И тут в кабинет влетел маленький кругленький Карлсон – и сразу всё завихрилось, как будто включили вентилятор. Карлсон небрежно кивнул Полу, поздоровался с Томасом Праттом и зажужжал невидимым пропеллером, размахивая руками и повторяя незнакомое мне слово «саббатикус». 
– Саббатикус – это приятно. Поздравляю! – привстал из-за стола Томас Пратт и с облегчением перепоручил меня этому странному человечку, так по-свойски ворвавшемуся в директорский кабинет. – Вы тут оказались очень кстати, Аллан. Знакомьтесь: Пол Лессард, наш выпускник. А это – Елена Лессард, кандидат в летние преподаватели. Побеседуйте с ней, введите в курс дела. Вам как завкафедрой и карты в руки. 
– Из России? В Америке два года? – пробежав глазами резюме, сразу уловил слабое звено дотошный Аллан. – Ну что ж, Елена, давайте побеседуем. Только не здесь. Не будем мешать встрече выпускников!
Аллан преувеличенно вежливо поклонился директорскому столу – и я поняла, что настоящее собеседование начнется только сейчас, и проходить его мне придется одной, без Пола.
...В обычной обстановке я могу быть и общительной, и раскованной. За два года в Америке я привыкла к языку и почти забыла про акцент, но... Но когда я знаю, что глупейшая оговорка может стоить мне работы, я теряюсь. 
Аллан приступил к допросу еще в коридоре, как только за нами закрылась дверь: «Какое у вас хобби?», «Любите ли вы путешествовать?», «В каких странах побывали?», «Какие фильмы смотрели?...»  
Я отвечала односложно, зажимаясь все больше – потому что понимала, что Аллан прощупывает уровень владения языком. Именно такие вопросы я бы сама задала на экзаменах ученику, для которого английский – не родной. А вообще-то Аллан вел себя как опытный преподаватель: бросал неудачную тему, весело кивал, услышав скомканный ответ, поддакивал и – вытягивал, вытягивал из меня английские фразы, надеясь разговорить. 
– А еще я перевожу стихи, – неуверенно сообщила я, решив, что терять мне уже нечего. – Доктор Сьюз...
И вдруг Аллан просиял совсем не дежурной улыбкой! Такой поворот ему явно интересен, и вопросы он задает уже другие. Через минуту Аллан взахлеб, с наслаждением, рассказывает об испанских поэтах, которых он переводит на английский, и о рифме, которой давно нет в англоязычной поэзии. Неужели здесь, в американской частной школе, я встретила родственную русскую душу?  
Я показываю изданный в Москве сборник стихов Стивенсона и свои детские книжки, и мы пускаемся в бесполезный, но увлекательный спор о степени допустимой точности в переводе. Аллан считает, что рифма – это насилие над оригиналом, и цитирует строки неизвестных мне поэтов. А я пересказываю сюжет собственного детского стихотворения про Зонтичную даму, которая влетела в окно московской квартиры и вызвала тарарам. 
Именно на этом интересном месте к нам и присоединились Томас Пратт и Пол. Я была слишком увлечена и не заметила, что директор и Аллан обменялись понимающими взгладами, и Аллан за моей спиной потряс сжатыми ладонями и несколько раз одобрительно кивнул.
А вот Пол заметил и на обратном пути все пытался понять, как это я умудрилась за полчаса очеловечить этого сверхактивного робота, для которого кроме работы ничего не существует.  

* * *
– Ну да, понравился... – вздыхаю я в телефонную трубку. – Он тогда разговаривал, как нормальный. Да, кстати, пока не забыла: что такое «саббатикус»? Помнишь, Аллан повторял на собеседовании? Я еще тогда хотела выяснить.
– Ха-ха! Наконец-то мы встретили слово, которое ты не знаешь! 
– А ты знаешь? Похоже на латынь, потому что оканчивается на «ус»: са-ба-ти-кус. 
– Вполне может быть, – согласился Пол. – А означает это слово творческий годовой отпуск, который раз в пять лет предоставляется профессору университета. В частных школах это тоже практикуют.
– Вот почему он так ликовал, – сообразила я и вздохнула. – Хорошо живется профессорам!

...Об этой работе я мечтала полгода! О том, что целых два месяца буду жить в преподавательском коттедже в долине среди гор, по утрам пробегать четыре мили по школьному парку с огромными елями, а после завтрака встречаться с учениками и обсуждать их рукописи. Уроки – в моих мечтах! – должны были заканчиваться до обеда, а дальше – полная свобода: можно покопаться в запасах богатейшей библиотеки, занимающей целое здание. Или под гудение кондиционера (его привез и установил для меня Пол) сидеть за компьютером и сочинять собственные истории.  
А на деле у меня вообще не оказалось свободного времени!.. Хотя занятия еще не начались. Например, в первый же вечер Аллан решил проверить техническую готовность преподавателей и собрал всех, кто пришел, в лаборатории. Многие не пришли, потому что сразу после ланча разъехались по домам. А мне некуда уезжать, так что Аллан еще раз смог убедиться в том, что в учебных компьютерных программах я не разбираюсь.
А еще он каждую минуту звонит на домашний телефон и оставляет сообщения... А потом снова звонит на мобильный и возмущается, почему я не выполнила то и сё. А я же не сижу в комнате и не караулю автоответчик!
Зато когда Аллан спросил, заказала ли я учебники, я с чистой совестью кивнула. И автоответчик у меня работает: вечером Пол по мобильнику продиктовал, на какие кнопки нажимать и какой текст записать. 
Меня и еще шестерых временных преподавателей разместили в деревянном коттедже на опушке леса. Мне достались две комнаты на втором этаже, в мезонине. Комнатки маленькие, уютные: в одном окне – елки, в другом – небо с облаками. Дом старый, скрипучий, и пахнет в нем чистотой и свежестью. Если бы сейчас была осень и если бы не было Аллана... В этой долине среди гор почти на краю света по вечерам в парке загораются фонари и шуршат столетние клены, а где-то высоко в темноте желтеют квадратики чьих-то окон. Если бы сейчас была осень и если бы не было Аллана, я бы по вечерам забиралась с ногами в кресло и читала на русском и английском все то, что давно откладывала на «когда-нибудь». И – может быть! – мне бы снова захотелось писать стихи...

КЛАСС ТВОРЧЕСКОГО ПИСЬМА

Что это такое, мне никто не объяснил. Когда в феврале нам с Полом пришло уведомление о том, что я удачно прошла собеседование и мне, «как русскому поэту», предлагают вести класс творческого письма, я была в таком восторге, что не думала о деталях. 
Все-таки Пол позвонил своему другу, писателю Дэвиду Букбаиндеру, и выяснил, что творческие классы есть во многих частных школах. А вот специальных программ нет, поэтому содержание уроков зависит от личности преподавателя.  
– Главное – растормошить учеников, создать мотивацию, – посоветовал Дэвид. – А темы – по обстоятельствам. У меня как-то были одни китайцы, так я вообще не знал, что с ними делать! То ли творчеством заниматься, то ли грамматикой.
А еще я не знала, что мне надеть... Школа – летняя, кондиционеров в классах нет (экономят?), а температура – 30 градусов по Цельсию. На распределении многие мужчины были в шортах и футболках, а женщины – в длинных бесформенных юбках и тапочках на босу ногу. Такая юбка немедленно превращает любую женщину (кроме Стефанни!) в «женщину средних лет». 
Длинная юбка у меня есть, но я в ней тону. Потому что в магазинах жульничают с размерами: пишут на этикетке «маленький» или даже «экстра-маленький», а подсовывают вещи на два размера больше. Логика тут простая: вот придет в магазин покупательница, которая две недели безуспешно худела, померяет юбку «маленького» (согласно этикетке) размера – и так обрадуется, что обязательно ее купит. 
А еще у меня есть короткие юбочки – очень симпатичные, они мне идут. И шорты – всякие! А дресс-кода в летней школе нет, я узнавала. 
Пол по телефону посоветовал надеть что-то более-менее официальное, хотя короткую юбку одобрил. 
– И вообще, будь сама собой и носи то, что идет тебе, а не Стефанни, – внушал он проникновенным голосом заправского психолога. – Ты и так будешь нервничать на первом уроке, поэтому лучше не экспериментировать с одеждой.
Пока Пол не сказал, что я буду нервничать, я совсем не волновалась. А тут сразу вспомнила, что в моем классе по списку двенадцать парней и только две девочки и что все они – постоянные ученики этой элитной школы. 
А вот Стефанни достался класс ESL – «английский как второй язык».  Будет на уроках объяснять грамматику и разучивать простенькие диалоги со школьниками из Европы.

«Они – такие же старшеклассники, как в России, подумаешь!..»  – убеждала я себя, сидя на деревянной скамье в полутемном соборе со стрельчатыми окнами-витражами. Резные двери распахнуты настеж. Потоки света врываются в помещение, выхватывая отдельные лица. Преподаватели уже на местах в переднем ряду, а ученики тянутся по проходам и ручейками растекаются по залу. На возвышении в центре – Томас Пратт и еще два представителя администрации. 
Томас Пратт – вау! В элегантном костюме, строгий, подтянутый, сейчас он похож на английского аристократа в десятом поколении! (Я не знаю, как выглядят аристократы, тем более английские, но Томас Пратт все равно на них похож). 
– Друзья, коллеги, дорогие гости, – начинает он приветственную речь, и его негромкий баритон слышен в самом дальнем уголке собора. – С сегодняшнего дня вы – члены нашей семьи. Даже те из вас, кто приехал из Европы и проведет с нами только два месяца, навсегда будут считаться нашими учениками. Школа Нордфилд – старейшая частная школа Северного побережья. Мы надеемся, что... Мы уверены...
Кажется, такие обычные, затертые слова, но почему-то у меня мурашки поползли по спине. Может, полумрак собора, в котором из года в год директора приветствовали поколения отборных учеников, может, негромкое эхо, откликающееся из темных ниш, напомнили мне о чем-то прочитанном и пережитом в глубоком детстве. Звонкие древние слова «Кэмбридж», «Гарвард», «частная школа»? Студенческое братство и седые парики профессоров... 
И тут все захлопали, затопали, засмеялись! Томас Пратт с помощью ассистента надевает длинную черную мантию и шапочку-четырехуголку и превращается в веселого карикатурного профессора из мультика. Это – традиция, один из многих освященных временем ритуалов Нордфилда. Двери распахиваются настеж, звучит символический звонок – и я чувствую себя как первокурсница, впервые с замиранием сердца переступившая порог альма-матер.

* * *
«Они» оказались типичными американскими подростками в шортах до колен и разноцветных футболках. Смотрят на меня с интересом, вполне дружелюбно. Я встретилась взглядом с рыжим лохматым парнем, сидящим перед моим столом – и тот заулыбался, засиял всеми веснушками. Две девочки у окна (огромного, в полстены!) тоже улыбаются, но не так открыто.  
Я знаю, что эти ученики записались в летние классы по собственному желанию: как и во всем мире, летом в Нордфильде каникулы. Интересно, что они ожидают от занятий? 
Высокий худощавый парень в очках поднимает руку:
– Лена, вы не могли бы рассказать, что из себя представляет «Класс творческого письма»? Чем конкретно мы будем заниматься?
Меня не удивило такое вольное обращение к учителю: дотошный Аллан заранее предупредил всех новичков, что летние уроки отличаются от зимних менее официальной атмосферой. И все-таки непривычно. 
– Это зависит и от вас,  – медленно говорю я, надеясь, что мой акцент не слишком заметен. – У меня встречный вопрос: почему вы записались в этот класс?
И тут же все подняли руки! Как пятиклассники... Я смотрю на парня в очках, и он с готовностью выходит из-за стола.
– Кевин Шафман. Я хочу стать писателем. Мы на уроках много пишем эссе, типа – анализ, критический разбор, и мне это нравится. Но... Мне бы хотелось больше свободы и творчества. 
Следующим встает (пытается встать) рыжий парень с веснушками, но задевает длинными ногами за перекладину скамьи, плюхается на сиденье и с грохотом отъезжает, загребая ногами, от стола. 
Странно, что никто не смеется. Только девочки переглянулись и мимолетно улыбнулись, но не насмешливо, а с симпатией.
–  Если честно, – начал парень с веснушками, но тут же преувеличенно вежливо склонил голову. – Ой, извините... Забыл представиться: Роналд Крисс. Можно просто Рон.  
(Слава богу!.. Они действительно обычные подростки, а не «мальчики из института благородных вьюношей!». А летом они хотят заниматься просто потому, что им нравится учиться. Может, они все по гороскопу, как и я, «близнецы»?)
– Если честно, – повторил Рон и уронил ручку. Нагнулся за ней – и смахнул со стола мобильник. А я вспомнила про Аллана и поспешила напомнить школьные правила:
– Кстати, про мобильники...
– Мы знаем: от-клю-чить! – весело повторяют ученики приевшуюся с младших классов инструкцию. 
...А мой мобильник – неотключенный! Наверное, не стОит на глазах у всех вытаскивать его из сумки и тыкать пальцем в кнопки, которые я не всегда угадываю с первого раза. Ну нет у меня любви к своему телефону! Он вечно теряется, забывается в машине или вообще разряжается – и именно в критических ситуациях. А еще его присутствие мешает мне побыть одной. Даже когда он молча сидит у меня в кармане, я помню о нем и не могу раствориться в дожде, снеге, безликой толпе прохожих...   
Рон поднимает мобильник, пытается придвинуть стол – и роняет тетрадь. Кто-то не выдерживает и фыркает. 
– Если честно, – как ни в чем ни бывало, в третий раз начинает Рон, – меня заинтересовало название предмета, слова «творческое» и «письмо». Захотелось узнать, что это такое. Интересно же...
Руку поднимает нескладный подросток в круглых детских очках. На вид он младше остальных – щуплый, невысокого роста, с острыми локтями и узкими плечами, на которых, как на вешалке, болтается застиранная вылинявшая футболка. Я с любопытством смотрю на нетипичного ученика. Вот уж никак не ожидала! Неужели я встретила настоящего “nerdа”?!

КОРОТКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ: НЁРД!

В русском языке нет эквивалента этого слова, известного каждому американскому школьнику. Классический нёрд – это нескладный парень в круглых (обязательно немодных) очках с треснувшим стеклом и полуоторванными дужками, примотанными изолентой. Шнурки на кроссовках у нёрдов развязаны, носки – если они есть! – непарные. Своей одеждой нёрды демонстрируют равнодушие к общественному мнению и независимость от окружения. 
Нёрды выделяются не только внешним видом, но и высоким интеллектом. Нёрды могут быть зациклены на чем угодно, но чаще всего их привлекает математика, а в последнее время – все, связанное с новейшими компьютерными разработками. Среди нёрдов встречаются гении, полугении и просто склонные к математике подростки, подражающие настоящим нёрдам. 

– Э-э-э... – сказал потенциальный нёрд и потрогал дужку очков. Очки были нормальные, без изоленты, но слишком маленькие, детские. – Меня зовут Эрик... Эрик Фриманн. Я вообще-то записался на математику. Но родители считают, что мозг должен развиваться гармонично и мне нужно уравновесить левое и правое полушария. Я посмотрел, какие тут летом классы. Выбор не очень большой, в основном то, чем мы и так занимаемся зимой. А в этом классе я не знаю, что мы будет делать – вот и записался.
(«Та-ак... Из двух зол он выбрал меньшее. Значит, математика? Выходит, я правильно угадала.»)
У девочек имена оказались простыми: Мишель и Марта. Класс творческого письма они выбрали не случайно. Мишель хочет поступать в Гарвард и записалась на все летние курсы, а Марта возглавляет редакцию школьного журнала и пробует писать рассказы и стихи. 
– Спасибо, – говорю я, выслушав всех. – А теперь попробую ответить на вопрос о том, чем мы будем заниматься. 
Я говорю уверенно, как будто сто лет вела такие классы и все занятия у меня расписаны на месяц вперед. 
– Во-первых, мы будем писать – и писать много. Темы я буду предлагать – не удивляйтесь, если они покажутся вам непривычными. Но мне бы не хотелось ничего навязывать, потому что творчеству противопоказано принуждение. А еще...
Слушают внимательно, и я увлекаюсь и рассказываю о том, откуда приходят эти самые темы – из ниоткуда: из воздуха, тумана, дождя, который я очень люблю. Из столкновения несочетаемых слов... 
Кажется, я их заинтересовала! Марта внимательно смотрит на мои апельсиновые босоножки на платформе, которые я надела по контрасту к «более-менее официальному» летнему платью, чудом оказавшемуся в моем гардеробе. Это платье Пол купил в Нью- Йорке, в бутике японской одежды. Японское платье, такое простенькое на вид, оказалось с секретом: вроде и нет в нем ничего, и цвет непонятный – кофе со сливками – а выглядит стильно. Накануне я его три раза перед зеркалом примеряла и все сомневалась, не слишком ли короткое, и решила, что в самый раз.     
...Даже Эрик-нёрд заинтересовался: склонился над тетрадью и конспектирует мою импровизацию, как настоящую лекцию! 
Я подошла к первому ряду и незаметно заглянула в тетрадку Эрика. Н-да... Сплошные трехэтажные формулы, логарифмы и фигурные скобки! А я-то думала!..

* * *
– ...Они такие забавные! – смеется Стефани, наливая себе кофе в бумажный стаканчик. – Я им говорю: называйте меня по имени. А они не могут, так что теперь я – «Мисс Учительница»!
– У меня в прошлом году тоже была группа из Китая, – кивает полная дама в очках, с которой я не успела познакомиться. – Та же история.
В комнате отдыха на пухлых диванах сидят в расслабленных позах преподаватели. На столе – корзинки с бисквитами и огромный кофейник. Аллан машет мне рукой, но не налетает, как коршун, с вопросами и замечаниями.  
(Странно... Контролирует каждый пустяк, а самое главное – как я провожу занятия – ему до лампочки!)
– Всё запомнили? – размахивает стаканчиком с кофе Аллан. – Раз в неделю – письма родителям, дежурство – по списку, лабораторные работы – по расписанию! 
Аллан с сожалением смотрит на часы и вздыхает: – Как не вовремя этот Саббатикус!..
И тут же вспоминает обо мне: 
– Елена, вы, наверное, не знаете, что это такое?
(Как хорошо, что я догадалась вовремя выяснить!)
– Знаю. Саббатикус – это годовой отпуск, который предоставляется профессорам... – я буднично повторяю услышанное от Пола определение с равнодушным видом отличницы и наконец-то вижу, что этого Аллан от меня не ожидал. 
– Вы что, Елена, по ночам штудируете Вебстерский словарь? – весело удивляется он и сразу превращается в того симпатичного Карлсона, с которым я познакомилась на собеседовании. – Только у меня не год, а полгода. Приходится все бросать и лететь в Испанию. И как вы тут все будете без меня?
– Мистер Норман, машина в аэропорт вас ждет, – доложил таксист, и Аллан, подхваченный вихрем, вылетает из помещения, раздавая на ходу указания. Я закрываю на секунду глаза и «вижу» Аллана верхом на помеле, с дорожной сумкой, болтающейся на черенке. Издалека, из-за облаков, долетает последнее напутствие:
– Не забывайте проверять поооочтуууу... 

СКОРОСТЬ ДОЖДЯ

Когда Аллан улетел, первое, что я сделала – это перестала проверять школьную почту. Потому что все эти сообщения, озаглавленные «Важно!», «Чрезвычайно важно!» и «Открыть немедленно!» вгоняли меня в депрессию. А мне ведь еще и работать надо!
Заказанные по прошлогоднему списку учебники оказались слишком теоретическими и просто скучными. Ну не буду я летом читать лекцию о пяти основных элементах художественной прозы! Во-первых, никому это не нужно, а во-вторых, я толком не знаю ничего про эти элементы. Сама я пишу на ощупь, интуитивно. 
Вспомнила советы писателя Дэвида и на втором занятии решила «расшевелить» своих учеников. Сразу после звонка объявила творческую разминку: написала на доске слова «Дождь», «Туман», «Облака», «Качели», «Телефон» и засекла время.
– У вас десять минут. Выберите что-то одно и запишите все, что вам придет в голову. Это могут быть описания, ощущения, мысли, картинки, истории. Не старайтесь писать красиво – пусть это будет первый набросок, почти дневниковый стиль.
Я очень люблю это упражнение. Вырванное из контекста слово, такое обыденное и незаметное, вдруг становится центром вселенной, увеличивается, как под микроскопом, и притягивает самые неожиданные ассоциации. Если отключить тормоза и записать поток ассоциаций в неотредактированном виде, то среди шелухи можно обнаружить жемчужину. 
Когда я играла в эту игру с пятиклассниками в детской школе творческого развития в Бостоне, дети понимали меня с полуслова. Увлекались, радовались, с гордостью располагали короткие эссе столбиком, как стихи. Настоящие находки встречались редко, но и подражаний, попыток писать «как надо», почти не было. 
...Кажется, и «элитные» старшеклассники меня поняли. Послушно достают ноутбуки, смотрят на доску и начинают стучать по клавишам. 
А я вот так не умею. Мне нужно настроиться, походить под дождем или снегом, просто подумать... 
Эрик-нёрд прячется за широкой спиной Рона. На доску он не смотрит, потому что вряд ли слышал, о чем я только что говорила. Между нами стена из логарифмов и формул, защищающая Эрика от дождей, туманов и прочей сентиментальной чепухи. 
– А про какой телефон писать? – спрашивает с места Кевин. – Про домашний или мобильный?
– Про какой хотите.
– Угу...
Значит, «облака» его не заинтересовали. 
Я переворачиваю бесполезный учебник и на обороте простым карандашом рисую телефонную будку в сетке дождя. Я ее очень хорошо помню, эту будку из «много лет назад». Шел дождь, монетка-двушка, зажатая между пальцами, готова была провалиться в щель, и люди в очереди терпеливо ждали. А когда я вышла из будки, так и не решившись позвонить, очередь расступилась и кто-то сказал: «Девушка, да вы звоните... Звоните... Мы подождем.» 

 – А что вы написали?
 Вопрос задал Рон, но ответ явно хотят услышать все. Смотрят с любопытством, даже Эрик-нёрд оторвался от своих записей. 
 А я и не заметила, что прошло гораздо больше десяти минут. 
 Читать или нет? Слишком личное, да еще написано по-русски. Придется с ходу переводить, и что-то потеряется, исказится... 
 Я неуверенно кашлянула и поднесла к глазам страничку с карандашным наброском.    
 «Я увидела ее в переулке рядом с гастрономом...»  
 Какой в Америке гастроном? Здесь сплошные супермаркеты. Но... Ну никак не могу совместить, даже в уме, узкий московский переулок и сияющий всеми огнями супермаркет – с машинами, тележками, гудками и рекламой. 
 Может, просто «магазин»? 
 Или... Оставить все как есть? Почти дословно, не меняя ничего? Иначе ерунда какая-то получается. 
 Я мотнула головой, как будто перечеркивая все, что успела напереводить, и почти уверенно, словно не перевожу, а читаю уже готовый текст, начала:

ТЕЛЕФОННАЯ БУДКА

Я увидела ее в переулке рядом с гастрономом. Даже не телефон-автомат, а именно допотопную будку с полкой внутри и телефоном на стене. Провод был цел, трубка тоже. Раньше трубки обрывали, и приходилось бегать от одного автомата к другому в поисках исправного телефона. 
А еще автоматы глотали двушки... 
И охотно принимали десятикопеечные монетки, такие же маленькие, как двушки.
В будках договаривались о встречах, плакали, молчали и объяснялись в любви. Если влюбленные слишком долго молчали, очередь возмущалась, и по стеклу стучали монетками. 
...В этой будке давно никого не было. Как в оставленном доме, в котором забытые вещи только подчеркивают запустение, давнишние надписи на стенах казались царапинами, а не живыми голосами.
Я сняла трубку. Она была холодной. Телефон был мертвым. 
Я постучала по аппарату – просто так, по старой привычке. 
И вдруг раздался гудок. Далекий, едва слышный, как из «двадцать лет назад»... 
Двушек, конечно, у меня не было – какие сейчас двушки?! Просто накатила ностальгия... Просто на секунду забыла, в каком я веке...
Длинные далекие гудки. (Кому я звоню?! Зачем?! Там же никого нет!..) 
Пауза. Кто-то снял трубку. Или это мне послышалось? 
– Алло... Алло... 
Молчание. Только треск и щелчки. Все тише и глуше... А по стеклу уже нетерпеливо барабанит дождь. 

Они никак не отреагировали. Смотрели на меня выжидательно, словно ждали продолжения. 
Ну конечно! Они же ученики, а не члены литературного братства. Не привыкли к тому, чтобы учитель (учитель!) предоставил на их суд свою работу. 
Я быстренько сделала вид, что все идет, как надо, улыбнулась, небрежно отодвинула листок – словно это так, пустячок, упражнение для разминки. 
Хотя самой мне этюд здорово понравился! Даже ладони зачесались – так захотелось поскорее закончить урок и засесть за компьютер.
– Мне понравилось, – вдруг негромко сказала Мишель. – Как-то очень... просто и... красиво.
– А это где было? – заинтересовался Рон. – Я имею в виду, где эта будка? Я видел одну такую – в Англии. В ней туристы фотографируются.
– А вы... Тогда у вас у всех правда не было мобильника? – спросил Кевин и поправил очки. – И нужно было вот так бегать и искать?
Ну да, это же совсем другое поколение! Они родились с телефоном в руках и не представляют, что можно жить как-то иначе. Когда я была в их возрасте, мне сложно было представить, что когда-то не было радио с телевизором. Так что нечему удивляться!

Из семи человек шестеро написали про телефон. Естественно, про мобильный. 
У Рона получилась история, состоящая из одних текстовых сообщений. Отрывочных, без запятых и точек. Словно кто-то наобум выплеснул на бумагу кучу несвязанных реплик. 
Я прислушалась. Ничего не понимаю! Неужели они так общаются?
Голос у Рона монотонный, равнодушный. А в классе очень тихо. Слова падают в эту тишину и на ходу меняются. Это уже не набор пустяков, а... настоящая драма! Короткая, в полстранички. 
Я с уважением посмотрела на Рона. Да, в эту школу случайных учеников не принимают. 
У будущего писателя Кевина тоже получился диалог. Обычный повседневный треп двух приятелей. Яркие мелочи, живой современный язык, но... При чем тут телефон?
Только в конце стало ясно, что телефон как раз «при чем». Вернее, два телефона. Хозяева забыли их отключить. Заперли в ячейках для хранения вещей и ушли на урок. А телефонам стало скучно. Вот они и стали названивать друг другу! 
У Марты получилась лирическая зарисовка. Почти музыкальный этюд. О том, как радостно (или грустно, или равнодушно) может звучать рингтон. Одна и та же мелодия...  Словно у телефона бывает плохое или хорошее настроение. 
Еще одна миниатюра, которую я про себя условно назвала «Ода телефону». Несколько предложений, которые автор расположил столбиком, как стихотворение. Сплошные восклицательные знаки! Объяснение в любви к телефону, без которого жизнь – вообще не жизнь, а так... сплошная каторга, мука и тоска! 
...Мишель отказалась читать свою историю. 
– У меня тоже про телефон, но... Одним словом, у меня не получилось, – объяснила она. – Так, ерунда какая-то. Можно, я в другой раз? Я не могу так быстро. 
До конца урока оставалось четыре минуты. 
– А почему вы Фриманна не спросили? – напомнил Кевин. – Всех спросили, а его – нет.
Действительно, почему? Наверное, заранее решила, что Эрику мои задания неинтересны. Раз он такой «нёрд»...
Услышав свою фамилию, Эрик поднял голову, поправил очки и уставился на меня. Лицо удивленное, как будто его вытащили среди ночи из глубокого сна. Или из какой-то жуткой математической задачи.
– Э-э-э...
Никто открыто не смеется. Наверное, привыкли. А может, в этой школе их так воспитали? Не смеяться над человеком за то, что он «не такой»? 
– Если сегодня не получилось, то завтра... – начала я, но Кевину такое объяснение не понравилось. 
– Нечестно! – крикнул он, улыбаясь так широко, что сразу захотелось улыбнуться в ответ. – Вы же прочитали свое! И ничего.
– Эрик, прочитай, пожалуйста. Ты же писал что-то, я видела, – тихонько попросила Марта.  
И тут раздался звонок.     
Я развела руками:
– Ну вот. Ничего не поделаешь – в следующий раз. 
И сразу все задвигались, заскрипели стульями, затопали кроссовками. Рон с грохотом вылез из-за стола и, запутавшись в собственных длинных ногах, опрокинул стул. Рыжий Кевин уткнулся в телефон (соскучился за урок!). Эрик-нёрд подхватил огромную, больше самого Эрика, сумку с учебниками и первым выскочил из класса. Их жизнь в этой школе набита до отказа, и мой сегодняшний творческий урок – всего лишь эпизод, о котором они забудут через пять минут. 
Под столом, за которым сидел Эрик-нёрд, белел скомканный листок. 
Интересно... Вот и Марте показалось, что он что-то писал.
Я подняла листок, разгладила его. 
Так и есть, одни формулы! А еще – схемы, графики, трехэтажные уравнения... 
В самом низу – косые штриховые линии карандашом. Похоже на рисунок. Так дети в детском саду рисуют дождь. 
Почерк у Эрика, как и положено для нёрда, кошмарный! Слова недописаны, вместо букв загогулины, но... Строчки короткие, расположены столбиком. Похоже на стихотворение! 

если раскачаться на качелях 
вверх и вниз
с определенной скоростью,
можно
пролететь под дождем 
и
остаться сухим.
Скорость дождя...

ТРИ ЖЕЛАНИЯ

Это мини-исследование у меня получилось случайно. С американскими детьми я познакомилась примерно через год после того, как эмигрировала в США и стала работать в студии творческого развития. Особенно мне нравится заниматься с малышами: кроме языка, они, пожалуй, ничем не отличаются от наших русских ребятишек. А вот на школьников я смотрю с любопытством. Какие они, эти благополучные дети, выросшие в достатке и даже в изобилии?                 

В моей младшей группе литературного творчества – шесть детей:  Мари, Диана, Артур, Рон, Джесика и Кэтти.  Джесика – самая старшая:  ей уже семь лет.  Сегодня у нас волшебный урок.  
– Взяли в руки волшебную палочку, – говорю я «волшебным» голосом, – закрываем глаза. Помните, что волшебная палочка может выполнить ТОЛЬКО ТРИ ЖЕЛАНИЯ!!!
– Любые-любые? – уточняет Диана. 
– Конечно, любые.
– Все, что захочу? Даже сказочное? – не верит Артур.
– Тебе же сказали, что любые! – тоном учительницы отвечает за меня Диана. 
– Чур, я первый! – кричит Артур и делает пассы руками. – Эни-бени-шуры-мур!  Хочу, чтобы...  Чтобы... Чтобы все динозавры ожили! Но только чтобы не кусались, – добавил он после некоторого раздумья.
– Надоел ты со своими динозаврами! – трясет косичками пятилетняя Мари. – Можно, я скажу? Я хочу, чтобы я всегда слушалась маму.
– А без волшебной палочки, сама, ты не можешь слушаться? – удивляюсь я.
Мари вздыхает: – Я пробовала – не получается. 
– А ты что придумала, Кэтти?
– Не знаю...  
– А я знаю! – с гордым видом говорит Джесика. – Я хочу быть принцессой!
Остальные три девочки замирают от восторга и зависти.
– И я хочу!
– И я! Я тоже хочу быть принцессой!
– И я!
– Нет! – хмурится Джесика. – Я первая сказала!
У Кэтти от обиды кривится рот – похоже, что она вот-вот заплачет.
– А ты что хочешь, Кэтти? 
– Я хочу домо-ой!!!

*  *  *
Генри – десять лет. По понедельниками и средам он приходит после школы ко мне в студию, и мы учимся писать сочинения. Генри нравится придумывать истории, но для того, чтобы он взял ручку и начал писать, ему требуется интересная тема.  
– Напиши о самом интересном дне в твоей жизни, – предлагаю я.
– У меня не было еще самого интересного, – отказывается Генри. 
– Тогда – о самом грустном дне?
Генри трясет головой.  
О любимых книгах он писать не хочет, друзей, как он уверяет, у него нет, а о школе лучше и не вспоминать.
– Ну представь, что у тебя есть волшебная палочка, которая может исполнить  только три желания, – уже ни на что не надеясь, предлагаю я.  
И вдруг Генри оживляется и тянет к себе тетрадь. Интересно, что он напишет?
– Готово! – говорит он через десять минут, вручая мне свое произведение. Сразу видно, что тема его заинтересовала: огромными буквами написано название: «ТРИ ЖЕЛАНИЯ», а ниже – имя автора и изображение волшебной палочки.  

ТРИ ЖЕЛАНИЯ
(Генри Котманн)

На день рождения мне подарили волшебную палочку, на которой было написано:  
«Я могу исполнить три желания. Проси что хочешь, но сначала хорошенько подумай!»  
Я сразу решил, о чем попросить! Я взмахнул волшебной палочкой и сказал: 
“Я хочу быть самым знаменитым мальчиком в школе и во всем мире! 
Я хочу быть самым знаменитым баскетболистом в мире! 
А еще я хочу, чтобы у меня было много денег!”  
И палочка выполнила все мои желания.

– А что было дальше? – спрашиваю я. – Ну вот ты стал «самым знаменитым мальчиком в школе». Что это значит?
– Все ребята стали ко мне подходить в перемену, и все захотели со мной дружить! А потом я выиграл все матчи, и все ребята хотели попасть на финальные игры, и моя команда победила, и Альберт (старший брат Генри) чуть не умер от зависти!
– А с деньгами что ты будешь делать? – не отстаю я.
Странно, но именно этот вопрос ставит Генри в тупик. Он долго думает и приходит к неожиданному для меня «взрослому» решению: 
– Я их положу в банк...
– Ну и глупый же ты! – вмешивается в разговор пятиклассник Майкл, у которого урок сразу после Генри. – Вот я бы сначала загадал какие-нибудь два желания, а потом попросил бы НОВУЮ волшебную палочку! И у меня бы опять было три желания, и еще три желания, и еще три!.. 

  *  *  *
Четырнадцатилетнему Альберту, брату Генри, я предложила тот же вопрос уже сознательно: мне стало  интересно, о чем мечтают и как представляют успех американские подростки. Учитывая возраст ученика, я благоразумно решила обойтись без помощи волшебной палочки и просто спросила Альберта, что бы он выбрал, если бы у него была возможность осуществить ТРИ ЖЕЛАНИЯ. К моему удивлению, Альберт ответил на мой вопрос мгновенно, как будто он давно к нему подготовился:
– Деньги! – сказал он, не раздумывая ни секунды.
– А второе желание? 
– Деньги! 
– Ну а еще что?
– Деньги! – с тем же решительным видом в третий раз повторил Альберт. 
Я не стала спорить. Мне тоже постоянно не хватает денег, и если бы у меня было их больше, моя жизнь, наверное, была бы интереснее и лучше. Но почему-то мне стало скучно.  

*  *  *
Мой муж Пол давно уже вышел из школьного возраста.  
– Что бы ты загадал, если бы тебе предложили исполнить только три желания? – задала я ему свой традиционный вопрос.
Пол отнесся к заданию на удивление серьезно. Он долго думал, как будто от его выбора что-то на самом деле зависело.
– Ну, во-первых, я бы хотел чаще путешествовать, – медленно сказал он.  
– Во-вторых, я бы хотел, чтобы у меня была более прочная материальная база, гарантия, что, что бы ни случилось, у меня надежные тылы.
– А еще я хочу иметь возможность помогать другим людям, – вдруг совсем «по-пионерски» добавил Пол, и я сразу поверила, что Пол действительно смог бы, в отличие от меня, потратить свое третье – последнее! – желание на совершенно незнакомых ему людей. 
...И за это я люблю Пола еще больше! 

Комментарий читателя (проза.ру):
Интересное исследование! Лена, а на что бы ты потратила свои три желания? (Вопрос напрашивается сам собой).
Анна А.

Ответ:
Да я же «близнец» по гороскопу. У меня семь пятниц на неделе. Обычно в Новый год я загадываю три желания, записываю их на листочке и сжигаю на свечке. А через год забываю, что просила, так что не знаю, сбывается или нет. Но я бы уж точно загадала что-то совсем сказочное, во всяком случае – не деньги. Не потому что не нужны, а просто жаль тратить желание на «прозу жизни».
А одно я бы оставила про запас – на самый крайний случай. 

ТОТ САМЫЙ КРАЙНИЙ СЛУЧАЙ

ЕСЛИ НА ЭТОТ РАЗ МЕНЯ ПРОСТЯТ И ВСЕ ОБОЙДЕТСЯ...

В первую минуту Большой Каньон ослепил переливами красного, розового, голубого! Он был живой – этот чудовищный провал, распахнувшийся перед нами до горизонта.
– Это... Это... Это чудо какое-то! – выдохнула я, захлебнувшить в словах.
Пол молчал. Он тоже был ошарашен, хотя заранее изучил интернетовские снимки главной достопримечательности юго-запада США. 

Эту поездку мы не планировали. Просто однажды Пол вернулся вечером из своего офиса и объявил, что «...завтра мы летим в Лас-Вегас, берем напрокат машину и едем в Большой Каньон».  
– А работа?.. – начала я, но остановилась, замахала руками и бросилась Полу на шею. 
– К черту работу! К черту архитектуру! К черту твоих учеников! У меня – «настроение».
Я люблю, когда у Пола случаются эти его «настроения». Само слово – ни на английском, ни на русском – ничего не объясняет. Просто иногда на него «накатывает», и Пол говорит, что жизнь проходит, один день повторяет другой, а обещанного (кем? когда?) счастья все нет и нет.  
Наверное, Пол (как и я, как и все люди)  никогда не станет взрослым. 
Подозреваю, что и со мной он познакомился благодаря «настроению». Когда Пол однажды объявил родителям, что летит в Россию на встречу с русской девушкой Леной, родственники были в шоке. Россия тогда, в 1994, только начала приподнимать свой железный занавес и пугала  неизвестностью, замешанной на слухах. 

«Настроение» может случиться когда угодно – даже во внесезонье, и в этом его прелесть! У Большого Каньона мы оказались в феврале – в самую глухую пору, когда толпы туристов и не думают о летнем отдыхе. Поэтому тихо и безлюдно было в уютной гостинице в двухстах метрах от кромки каньона. Не кричали дети, не гудели автобусы, и слышно было, как падают листья и шуршит под ногами гравий. 
Утром мы прошли около четырех миль по тропе, ничем не отгороженной от края обрыва. Только на смотровых площадках, расположенных на огромных валунах, почти висящих над бездной, имелись решетки и надписи, предупреждающие об опасности. Когда я перелезла через одно из этих хлипких сооружений и оказалась на крохотном пятачке, в пяти шагах от бездонной ямы, уходящей вниз на несколько километров, я почувствовала и ужас, и восторг, и еще что-то, чему нет названия. Может быть, ликование жизни? В той ее точке, где так легко оступиться и оборвать все одним махом?
– Лена.. 
Пол не закричал, не бросился ко мне, не схватил за руку. Он стоял по ту сторону ограды и тихо, почти шепотом, повторял:
– Стой на месте. Не двигайся. Пожалуйста...
Меня позабавила его паника, потому что до края было далеко, и я чувствовала себя в безопасности. Чтобы попугать Пола, я отпустила выступ и сделала первый осторожный шажок. 
– Иди сюда! – закричала я по-русски, махая руками. – «У края бездны на краю!..» Нет, тебе этого не понять – ты же не читал Пушкина! 
Я прекрасно знала, что дело не в Пушкине, а в вестибулярном аппарате. Он у Пола немного нарушен, и высота, даже небольшая, его пугает. 
Я оглянулась, увидела его побледневшее лицо – и расхохоталась. Внизу, за чертой, клубилось что-то мощное, яркое, пьянящее, и это «что-то» тянуло, как воронка. 
...Еще один осторожный шажок. Восторг и ужас! Лучше присесть, вцепиться руками в траву... А ноги свесить над обрывом...
Что-то дернуло меня за куртку, резко и сильно отбросило назад, к барьеру. 
Такого Пола я еще не видела.
– Б-больше... Никогда. Так. Не делай. – Он смотрел на меня дикими глазами, и руки у него тряслись. 
– Пол, прости! Ну пожалуйста... 
Вся история казалась шуткой – ну ладно, не совсем удачной! – и хотелось поскорее растормошить Пола и объяснить, что со мной ничего не могло случиться – потому что не могло случиться никогда! И напрасно он думает, что я ребенок и не понимаю.
– Ну чего ты? Видишь, все в порядке. Я не могла никуда упасть!
– Ты не могла. Я – мог.
Пол сказал это так серьезно, что сразу расхотелось спорить. Я с сожалением оглянулась на неохраняемый пятачок. 
– Ну а вниз-то мы все-таки пойдем? Ты же обещал... Туда все спускаются – и ничего.
– Во первых, не все, а во вторых, не в одиночку. Здесь, между прочим, каждый год люди гибнут!
К площадке подошли два высоких парня, обвешанные видеокамерами. Один из них легко перескочил через ограду и подошел к обрыву.
– Schau dir das an! – крикнул он, помахав товарищу. –  Komm her! 
Он еще что-то говорил, но за несколько лет жизни в Америке я успела забыть немецкий, который когда-то весьма успешно изучала в инязе. 
– Вот видишь! – сказала я Полу. – Никто, кроме тебя, не боится. И вообще, ТАК обидно РАЗ в жизни прилететь к БОЛЬШОМУ Каньону – и не спуститься... 
Когда я все это говорила, я акцентировала ударные слова, растягивая их на русский манер – и неожиданно мне стало по-настоящему обидно. Пол это почувствовал.  
– Ну, посмотрим... – сказал он не очень уверенным тоном. – Может, завтра с утра – если погода не испортится.

А утром неожиданно пошел густой снег – настоящий, русский, новогодний! Хлопья – огромные, как бабочки, – кружили над сонной гостиницей, замирали в воздухе и бесшумно опускались на скамейки, тумбы, дорожки. Было так тихо, что казалось, будто тишина – это не отсутствие звуков, а нечто осязаемое. Хотелось просто стоять, запрокинув голову к небу, погрузившись в это «нечто» – и слушать тишину.
– Это надо же! – посочувствовал нам ресепшионист. – Не повезло вам! Да тут снега вообще не бывает! Раз в пять лет – не чаще.
Мы вышли во двор – и сразу по колено увязли в сугробе. Над каньоном клубился туман. В серой пелене утонули каменные башни, ущелья и террасы; вчерашние краски исчезли, как будто за ночь кто-то стер их огромной мокрой губкой. Остался черно-белый гетеротип Большого каньона – суровый, холодный, опасный. 
Мы подошли к повороту, ведущему к началу спуска. Служащие гостиницы уже успели расчистить узкую тропинку, заканчивающуюся табличкой с грозным предупреждением:

ОПАСНО!!!
ОБЛЕДЕНЕНИЕ!
СПУСК НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ.
ТОЛЬКО ПРИ НАЛИЧИИ ОСНАЩЕНИЯ!!!

А у нас – обычные ботинки и кроссовки. Хотя шипы и палки можно купить в любом магазине.
– И не думай! – отрезал Пол. – И... хватит об этом!
В тот день мы съездили в местный музей, побродили по национальному парку, зашли в ювелирный магазин и долго рассматривали подлинные индейские украшения из камня. 
– Давай купим тебе что-нибудь, – благодушно предложил Пол, делая вид, что не замечает напряженного молчания, повисшего между нами. – Вот смотри! Серебро с бирюзой. Примерь.
Изящные серебряные часики с небесно-голубыми камешками и такое же колечко с бирюзой действительно были чудо как хороши!
– А... А мы можем это себе позволить? Наверное, дорого...
– Ну и пусть, – махнул рукой Пол. – В Нью Йорке такие украшения стоят в пять раз дороже. Ну как, покупать?
Я знаю эту Полину манеру увлекаться и не думать о последствиях – особенно во время отпуска, когда мысли о финансовых неурядицах если и приходят в голову, то как-то ... издалека. 
– Двести пятьдесят... Нет, триста пятьдесят долларов. Может, не надо?
Пол достал кредитную карту:
– Тебе нравится? Тогда нечего и думать.
С двумя серебряными коробочками, завернутыми в бархат, мы вышли из магазина. Снег все валил, и огромные ели, растопырив лапы, ловили лохматые хлопья, а потом скрипели под тяжестью добычи. Арендованная еще в Лас-Вегасе машина завелась не сразу, а когда мы выскочили на дорогу, нас несколько раз заносило. И все-таки мы заехали в спортивный магазин и рассмотрели все имевшиеся образцы шипов и креплений для ботинок. 
– Сто долларов. За пару... – уныло сказал Пол. – За две – двести. И все из-за десятиминутной прогулки.
– Почему десяти? Я читала, что только вниз – это часов шесть. А потом еще наверх подниматься!
– Ты что, не видишь, что творится? – начал терять терпение Пол. – Я лично не собираюсь рисковать жизнью ради неизвестно чего! 
– Какой жизнью?! О чем ты? Просто прогулка! Туда летом даже ишаки спускаются!.. То есть туристы на ишаках.
Пол засунул руки в карманы и, не глядя на меня, направился к выходу.
– Ну давай не будем покупать шипы – действительно дорого для одного раза. Давай просто попробуем спуститься метров на сто – ну, хоть почувствуем, что это такое! – сделала я еще одну попытку – скорее по инерции, чем из упрямства.  Пол хлопнул дверцей машины и тяжело замолчал.

В холле гостиницы жарко пылал камин, разожженный по случаю наступления зимы. Настенные бра и искусственные свечи в канделябрах не освещали сумеречное помещение, а только разгоняли темноту по углам. В полумраке жутковато поблескивали стеклянные глаза прибитой над дверью головы красавца-оленя. Пожилая семейная пара (и как их сюда занесло в такую пору?) уютно устроилась у камина. Женщина надела очки и уткнулась в журнал с гламурной картинкой на обложке, а ее муж расположился в кресле напротив.       
...Когда мне будет семьдесят, я тоже буду вот так сидеть и радоваться комфорту. Если даже я и захочу тогда спуститься в Большой каньон, я уже не смогу... никогда... Если бы рядом со мной был русский мужчина, мы бы уже давно были на самом дне... 
Хлопнула дверь, и в холл ввалились трое американцев с рюкзаками и лыжными палками. Огромные, заиндевелые, бородатые, они свалили в кучу мокрые рукавицы и шапки и весело топали тяжеленными ботинками с шипами. 
– Ну как там погодка внизу? – вежливо поинтересовался ресепшионист.
– Ночью было все ОК. А утром – сплошной дождь и туман, – охотно объяснил один из бородачей. – Мы даже хотели задержаться в кибитке еще на одну ночь, но потом решили все-таки рискнуть. 
– Долго поднимались? – спросил Пол.
– В нормальных условиях нужно часов пять-шесть. Мы вышли на тропу в восемь утра, а сейчас...
Бородач достал телефон.
– Ого! – весело удивился он. – Полвосьмого! Так это мы одиннадцать часов плюхали!
Я отвернулась от веселой компании и уставилась на огонь в камине. Может быть, эти бородачи и моложе Пола, но не намного. А внизу, оказывается, даже есть какое-то пристанище для ночевки... 
А снег все валил и валил, в камине трещали дрова, и было тихо и уютно в маленькой гостинице в двух шагах от невидимого в темноте провала.
 
* * *
Жизнь среднего человека – это цепочка упущенных возможностей.
К такому выводу я пришла утром, столкнувшись в холле со вчерашними бородачами. Без меховых курток и шапок они не показались мне сверхгигантами. Обычные парни в хорошей спортивной форме. 
Почему-то вспомнился случай из моей доперестроечной, еще советской молодости. Как-то летом оказалась я на Кавказе. Путевка была туристическая, рассчитанная на более-менее подготовленных участников. А в группе оказались одни матрасники. Две недели я томилась в горном лагере в ожидании коротких вылазок на маршрут. И вот однажды сижу я на скамеечке – такая вся чистенькая, умытая, в белой блузке с кружевным воротничком – ем пломбир и размышляю о своей несчастной судьбе. И вдруг... Откуда ни возьмись оказалась в окружении вот таких же бородачей – черных от солнца и грязи, обветренных, прокопченных и лохматых. Вокруг них клубилась веселая энергия дальних странствий, и пахло от их штормовок дымом костров и проливными дождями. Огромные рюкзаки они побросали на траву, заняли соседнюю скамью и уставились на меня.
– Надо же, – сказал один. – Беленькая... Чистенькая... Пломбир ест.
В голосе не было ни наглости, ни попытки установить контакт – просто безграничное детское удивление и радость.
Интересно, сколько недель они не видели умытого лица?
– А возьмите меня с собой? – слова вылетели неожиданно, но никто не засмеялся, и я осмелела.
– Нет, правда... У меня все есть – и ботинки, и штормовка! Я спортивная, я вам не помешаю!
– А что, может – возьмем? – поддержал меня самый бородатый из бородачей. – Продуктов у нас хватит – где пятеро, там и шестеро.
– Ой, можно? Подождите двадцать минут, хорошо? Я только в рюкзак все запихну! Я быстро... Не уходите – пожалуйста!
Я уже вскочила и была готова бежать, отмахнувшись от мысли о билете на самолет, который наверняка теперь пропадет. Подумаешь, билет! Подумаешь, тридцать пять рублей! Зато вот сейчас может случиться что-то такое – интересное, яркое, замечательное!.. На всю жизнь!
– Ну что, берем? Ребята, вы как? Игорь, ты не против? – Самый Бородатый Бородач посмотрел на неулыбчивого строгого парня, видимо – руководителя. – Запасные носки, ботинки, штормовка есть? Тебя как зовут-то?
– Лена. Я сейчас! Я быстро!..
– Постойте, – хмуро вмешался Игорь. – Сергей, ты в своем уме? Ты что, хочешь сорвать восхождение? Случайный человек, без подготовки!
– Да чего там осталось... – начал Самый Бородатый Бородач, но руководитель посмотрел на часы и встал.
– По рюкзакам, ребята!
Когда они почти совсем ушли, почти исчезли за поворотом, Самый Бородатый Бородач оглянулся, улыбнулся и помахал мне рукой. А я сидела на скамейке с подтаявшим мороженым в руках и смотрела им вслед... 
Вот и вся история.  

* * *
– Ты куда собралась? – не отрываясь от телевизора, спросил Пол. 
– Я ненадолго – прогуляюсь до той тропы...
– Мы же хотели в резервацию – к индейцам?
– Угу... – кивнула я, затягивая шнурки на стареньких ботинках. Они мне хорошо послужили: даже резьба на подошвах износилась. Но я же не собираюсь карабкаться на настоящую гору! Спущусь метров на двести – вот и все. 
– Я быстро! – ненатурально улыбнулась я и уже в дверях скороговоркой пробормотала: я только спущусь чуть-чуть вниз – и сразу вернусь. Хочешь со мной?
– Вау!!! – заорал Пол телевизору и щелкнул пальцами. – «Красные носки» – лузеры! Такой бросок – и мимо! Мазилы!!!
Стало обидно. Значит, иди куда хочешь? А если я действительно свалюсь с обрыва? 
Предупреждение с восклицательными знаками было на месте, даже не одно, а два. Хором они кричали одно и то же: «Не рекомендуется!..», «Обледенение!..», «Только при наличие...», но на расчищенном участке были видны не только отпечатки от шипов, но и ребристые следы «неоснащенных» ботинок. Я оглянулась – не идет ли Пол? – и неуверенно сделала несколько шагов по вырубленным в камне ступенькам, ведущим к началу спуска. Пока все выглядело до смешного будничным, как в городском парке! Утоптанная тропа – широкая, как дорога, – огибала каменный выступ и терялась за поворотом. С одной стороны она примыкала к вертикальной стене, а с другой обрывалась в пустоту. Если идти вдоль стены, не подходить к краю, то ничего страшного – даже если под ногой окажется лед. Я прошла всего метров сто или сто пятьдесят, подняла голову и увидела далеко вверху огороженную часть смотровой площадки и крохотные фигурки, машущие мне руками. Я тоже помахала варежкой и вошла в тоннель, за которым дорога делала резкий поворот. Смотровая площадка исчезла, и я осталась совсем одна. 

...И сразу наступила тишина – глубокая и абсолютная. Даже воздух казался застывшим и неживым. Почему-то закружилась голова. Холодный провал распахнулся на несколько километров, и из этой пропасти на меня летел снег – не сверху вниз, как положено идти снегу, а снизу вверх! Ветер стих – полное молчание и ТАКАЯ красота и покой, что ради этого стоило рисковать. 
А потом на тропу выполз туман – и сразу все исчезло: только снег, кусочек скалы, и где-то рядом обрыв, почти невидимый. Уже два раза под ногой оказывались обледеневшие участки, и я шла медленно, цепляясь за выступы скалы. Хорошо, что Пол сидит в отеле. С его вестибулярным аппаратом – даже страшно подумать, что с ним могло бы случиться! 
Снова лед... Большой участок, через который не перебраться. Нужно возвращаться, вот только страшно разворачиваться и идти почти вслепую в скользких ботинках по петляющей тропе. 
И все-таки назад идти легче! Мне казалось, что я прошла очень большое расстояние – не менее километра! А на самом деле уже через пятнадцать минут показался знакомый тоннель, а за ним – утоптанная широкая дорога, по которой я почти бегом добралась до каменных ступенек. Пол, наверное, все еще торчит перед телевизором! Вот удивится, когда узнает, где я только что была!.. 
На мобильнике оказалось несколько непринятых звонков от Пола. Странно, что я не слышала сигнала. Хотя ничего странного тут нет! Там, внизу – как в горах, а тут еще и погодные условия... 
В номере Пола не оказалось, хотя телевизор работал. На столе стоял пластмассовый стаканчик с недопитым кофе. Ну где же он? Я достала мобильник и набрала знакомый номер, но связи не было. 
«Наверное, сидит в баре... – вяло подумала я. Там в подвале стены толстые и все блокируют...» 
После напряженного спуска в легкой куртке и тонких носках меня начала бить дрожь. Непреодолимо потянуло в сон. И я прилегла – на пять минут! – на кровать, укрывшись одеялом. Уже засыпая, подумала, что нужно проверить, не забыл ли Пол ключи в номере. А то вернется, будет стучать, а я не услышу. Или лучше оставить дверь открытой...

...Проснулась я как от толчка – как будто кто-то включил во мне будильник.
– Пол!.. – позвала я в пустоту, но в ответ услышала невнятное бормотание телевизора.   
Сколько прошло времени? Он не мог просидеть в баре три часа... Я схватила телефон, но связи не было. 
А может, он разозлился и уехал один? 
Это была дикая идея, но ничего другого, более утешительного, я не могла вообразить. Надев куртку, я побежала к парковке, моля бога, чтобы машины не оказалось на месте. 
Занесенная снегом хонда одиноким сугробом маячила на пустынном пятачке за гостиницей. К ней явно никто не подходил со вчерашнего дня. А может, это не она? Я и свою-то машину не всегда узнаю, а тут арендованная... Голыми руками я сгребла снег с бокового стекла и заглянула в кабину: очки от солнца, апельсиновые корки, бумажки от конфет. Привычный мусор, за который Пол всегда ругал меня... всегда ругает... 
Я зачем-то подергала за ручку, еще раз проверила мобильник (звонков не было) и снова ткнула пальцем в Полин номер. Еще ничего не случилось. Я всегда паникую, когда Пол задерживается... Он сильный и надежный, он всегда возвращается – даже когда у нас были в прошлом году снежные заносы и машины сталкивались и застревали на дорогах. Я тогда вот так же с ума сходила, бегала от дома к дороге и звонила, звонила, звонила...   
Ну конечно, он в номере – просто мы с ним разошлись! Я приду, и он скажет с облегчением: «Где ты к черту бродишь? Я тут с ума схожу!..» И мы поедем куда-нибудь, и я скажу Полу, какой он замечательный и как я его люб... 
Я толкнула дверь, потом постучала и на всякий случай позвала: «Пол...» Телевизор все бормотал, за полуопущенными шторами синели ранние зимние сумерки. 
Так... Нужно что-то делать. Может... Еще светло, он мог спуститься не очень далеко – а потом не смог повернуть из-за льда и сейчас сидит где-нибудь там. Наверное, есть какие-то спасатели... 
Я заметалась по комнате, зачем-то разыскала запасную пару перчаток и еще раз проверила мобильный. Ничего... Неожиданно я почувствовала странное спокойствие. Может быть, потому что уже нельзя было скрывать от себя реальность и бессмысленно надеяться на чудо? И нужно принять то, что случилось и действовать – расчетливо и трезво. А когда начинаешь что-то делать, появляется надежда. 

Молодой служащий за стойкой в холле выслушал меня спокойно, сочувственно покивал и протянул лист с номерами телефонов.
– Да, погодка не совсем подходящая, – буднично сказал он и посмотрел в окно. Сумерки стремительно сгущались. Если через полчаса Пол не придет... Почему этот парень так спокоен? Может, он не понял, что прошло уже... почти пять часов?!
– Дело в том, что муж не собирался никуда спускаться.... 
Слезы хлынули потоком. Ну как они не понимают! Может, еще можно что-то сделать, может, еще не поздно!.. Я потыкала пальцем в цифры на мобильнике, но слезы мешали, и соединения не получалось. 
– Да-да... Конечно... Я понимаю... – растерянно бормотал дежурный, набирая какой-то номер на своем телефоне. 
– Гостиница «Аркадия». Дежурный Арон Сноубон. (...) Пять часов назад... (Арон посмотрел на меня вопросительно, и я кивнула). Пять часов назад не вернулся после одиночного спуска... Да, конечно.(...) Его жена... Передаю трубку. 
– Добрый вечер, миссис... 
– Лессард. Лена Лессард.
– Очень приятно, миссис Лессард. С вами говорит дежурный полицейского участка Стив Вулих. 
Голос спокойный – как будто я звоню не в полицию, а в какую-то контору по самому пустяковому поводу. Ненужные вопросы – как зовут моего мужа, сколько ему лет, год его рождения... И я механически отвечаю, подчиняясь бессмысленной  бюрократической игре.  
Хлопнула входная дверь, и я чуть не выронила трубку – так резко повернулась на сто восемьдесят градусов! Вчерашняя пожилая пара – мужчина в дутой куртке и спортивной шапке, надвинутой на самый лоб, женщина в длинном пальто с искусственным мехом, – подошли к стойке, чтобы взять ключ от комнаты. Оживленные, веселые, румяные от снега и мороза, они показались мне выходцами из другой, благополучной жизни.
– ...Миссис Лессард, еще один вопрос. Во сколько часов – приблизительно – ваш муж начал спуск? И уверены ли вы, что он в каньоне? Вы, кажется, сказали, что у него проблема с вестибулярным аппаратом?
Я повесила трубку и в растерянности присела на деревянную скамью около камина. Наверное, они пришлют вертолет? Или организуют спасательную экспедицию? У них же есть оснащение, фонари, специалисты... И еще не поздно – не очень поздно, шесть часов.
– Ваш муж найдется, – сочувственно посмотрел на меня дежурный. – Вот увидите! У нас отличная спасательная служба. Скорее всего, он уже в кибитке, а там есть все необходимое. Завтра утром...
– Как завтра?! У него легкая куртка... И кроссовки...
Я снова набрала номер местного полицейского участка.
– Это Лена Лессард... Жена Пола Лессард... 
– Да-да, я вас слушаю, миссис Лессард. (...) Да, мы принимаем меры. К сожалению, сейчас на маршруте, по нашим сведениям, никого нет. Мы связались по рации с группой из Нью-Йорка, но они возвращались по другой тропе. Мы будем держать вас в курсе... Мы принимаем все меры...
Какие меры?! 
Я не могла больше сидеть в холле. Хотелось спрятаться от сочувственных улыбок служащего и ободряющих дежурных фраз полицейского.
В номере было темно. Я щелкнула выключателем, и сразу загорелись настенные бра над зеркалом и торшер в углу. Утренний стаканчик из-под кофе сиротливо стоял на подносе, а рядом – пластмассовая ложка, скомканная бумажная салфетка, крекеры... Как будто кто-то минуту назад был здесь и вышел, оставив на столе случайный мусор. 
А еще на тумбочке лежали две серебряные коробочки, завернутые в бархат. «Тебе нравится? Тогда нечего и думать...» 

И вдруг телефон ожил! 
На экране высветился номер – знакомый номер!.. Еще не веря в чудо, но уже готовясь принять свалившееся на меня счастье, я прижала мобильник к уху: – Пол!..
– Добрый вечер, миссис Лессард. Дежурный по службе розыска Майкл Ремис. 
– Но... это номер моего мужа... Где он?!
– Только что вернулась группа спортсменов-волонтеров. Они обследовали верхний спуск в каньон. Этот телефон они нашли в самом начале, на тропе.
– А... А Пол?..
– Я вам очень сочувствую, миссис Лессард. Будем обследовать участок с вертолета. Завтра утром...
– Как завтра?! Может, кто-то пойдет со мной... сейчас... Пожалуйста!
– К сожалению, по инструкции ночной спуск в таких условиях не разрешается. Скорее всего, ваш муж пережидает непогоду где-то внизу. В безопасном месте. Завтра утром...

* * *
Фонарь освещал кусочек тропы и ступеньки, ведущие в пустоту. Я подошла к самому краю огороженного участка и заглянула в провал: «Пол...» Звук отлетел и пропал, увяз в кромешной темноте. Она была живая, она ждала и дышала мне в лицо, как приготовившийся к прыжку зверь. Неба не было, но я все равно смотрела вверх, туда, где должны быть звезды. Если на этот раз меня простят и все обойдется... Только на этот раз!.. Пожалуйста!.. Ну сделайте что-нибудь! Я больше никогда!.. Никогда!.. 

НУ ПОЖАЛУЙСТА!..

Я сделала несколько шагов вниз по невидимым ступенькам – и оглянулась. Было темно и пусто, и только желтое пятно фонаря напоминало о том, что где-то рядом есть люди. 
– Ну пожалуйста!.. – попросила я еще раз неизвестно кого. 
Раздался скрип шагов, и из темноты вынырнула высокая фигура в знакомой шапке с помпоном. Кто-то очень похожий на Пола медленно шел мне навстречу, а я стояла, задержав дыхание, боясь спугнуть ЧУДО, в которое почти перестала верить.