Память и ключ

Рязанец Александр Брятов, по образованию инженер-электрик, по профессии системный администратор, по хобби – палеонтолог-любитель, а по призванию – поэт, автор книги стихов "Насекомое лето", в творчестве отнюдь не "технарь", а гуманитарий с весьма обширным кругозором и отличной подготовкой. В описании предгрозовой картины – сюжета весьма заурядного – он умудряется на протяжении всего лишь трех строф перейти от пейзажной лирики к духовной:
 
Косяками диковинной рыбы,
из пучины плывущей на свет,
облаков кистеперые глыбы
собираются в горный хребет
 
и стопой атмосферного фронта,
как бечевку сырое белье,
прогибают черту горизонта
до критической точки ее,
 
за которой в библейском масштабе,
как из тигля гремучий состав,
мировые разверзнутся хляби,
каждой твари по полной воздав.
 
В библейских отсылках Брятов не оригинален – этим отличалось большинство классиков Золотого и Серебряного века. Да и в наши дни поэты традиционного толка часто обращаются к библейским началам в назывной форме – а поэты-"нетрадиционалисты" ищут своего Бога в лексике и схеме. То есть наши герои не одиноки в том, что допускают в поэзию дуновение священной истории.
Более того, Брятов прибегает к символу, который может по-своему трактовать и верующий, и атеист:
 
Уходят в небо облака, как поезда, – 
вне расписания, вне рельсов и перрона,
и одинокая безвестная звезда
мерцает в тамбуре последнего вагона.
 
Лишь ей единственной доверено в ночи
тьму непроглядную рассеивать над миром
и, словно руки распростёртые, лучи
с небес протягивать отставшим пассажирам.
 
Однако в этих стихах Брятов следует ровно противоположному принципу, десакрализуя созданную своими же словами картину нового явления Вифлеемской звезды:
 
К стеклу оконному прильни щекой на миг:
за мутным пятнышком, дыханьем отогретым,
в промерзшем тамбуре печальный проводник
никак не выкурит прощальной сигареты…
 
Стихотворение буквально "скатывается" от Вселенной в прокуренный (и наверняка грязный) тамбур. Сочетание звезд и вокзала появится также в стихотворении, посвящённом уральскому поэту, издателю литературного альманаха "Белый ворон" Сергею Слепухину:
 
Шагнешь в нутро ночной аллеи,
застынешь немо:
зовет метро Кассиопеи
спуститься в небо.
 
Над входом – талого неона
холодный прочерк.
Застрял кристалл у Ориона
в часах песочных.
 
Колоду жизней, словно веер,
разложит Лира –
но не держись за ручку двери
иного мира:
 
там та же ночь, гудки вокзала,
сов перекличка,
но так непрочно нас связала
слов перемычка.
 
Из богатого лексического ряда – клепсидра, капилляр, эстакада, Млечный путь, субтитры, палитра, намаз, пульсация, дактиль и хорей – следует, что поэт Брятов – скорее энциклопедист, чем религиозный адепт. Недаром его подборка называется "Пора читать Марселя Пруста". Стихотворение, содержащее эту строчку, вполне эскапистское:
 
…пора читать Марселя Пруста,
придвинув кресло к батарее
в пространстве, сдавленном до хруста,
как рыхлый дактиль до хорея,
 
пока снега без проволочки
заносят город вдохновенно
и мир сжимается до точки,
в которой – центр твоей Вселенной, –  
                                                                   но, Боже мой, до чего красивое!..
Перекличка поэтов на протяжении книги зрима: каждая подборка заканчивается многозначительным упоминанием одного из двух сакральных явлений, обозначенных столь же непростыми словами – неба или света.
 
Не набьет ненадежная память
на дискету свою
этот свет, что не сможешь представить
ни в аду, ни в раю, –  
                                  пишет Александр Брятов о первом снеге.
У него радость от появления на улицах первого снега гораздо масштабнее пейзажной зарисовки. "Переливчатый снег" ассоциируется у Брятова с райским светом и даже превосходит его люминисцентностью. Отношения этого автора с микрокосмом и макрокосмом не просты, не двухмерны и не достойны схематичного отображения на бумаге.

                               Источник: журнал СП Москвы "Кольцо А" № 107 (фрагмент рецензии).