Не расколется Земля

Зиме, казалось, не будет конца. Уже давно проложен был «зимник» – автомобильная дорога по реке Оми, и выросли кратеры льда вокруг прорубей, из которых черпали зимой воду жители городка. Домой из школы Владик возвращался узкой тропинкой среди сугробов, поднявшихся выше его роста. Во время сильных морозов тепла в школе обычно не хватало, ученики в классе сидели не раздеваясь. Мёрзли пальцы, и замерзали чернила. В такие дни по местному радио объявляли, что учащиеся начальных классов могут школу не посещать. Но четвероклассники, особенно мальчишки, считали делом чести прийти в школу именно в сильный мороз.
И хотя учительница Вера Ивановна, начиная уроки, заявляла своей гвардии: «Вас мало, значит можно хорошо поработать, успею спросить каждого!», все знали, что двоек, и вообще, низких оценок, она ставить не будет. А пятерку в такие дни иногда можно получить очень легко. Жалея учеников, Вера Ивановна устраивала гимнастику, как для первоклашек: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…» Все смеялись, девчонки с удовольствием, подняв руки вверх, сгибали и разгибали заледеневшие пальцы. Мальчишки чаще не участвовали в этой игре, грелись по-своему: толкались, стреляли из ручек-трубочек.

…У Толи Фомина умерла мама. Несколько дней он не ходил в школу. А в четверг пришёл, как обычно. После уроков возвращались домой вместе и молчали. Потом Владик вспомнил, как передавали по радио, что сегодня вечером можно будет увидеть третий советский искусственный спутник Земли, который должен пролететь над городом.
– Мы будем наблюдать сегодня: папа, мама и я. У папы есть морской бинокль. А правда здорово, что мы первые в Космосе?
– Здорово! – подтвердил Толя, – на втором спутнике летала собака Лайка, а скоро и человек полетит!
– А ты согласился бы полететь в космос, даже, если, как Лайка, не смог бы вернуться на Землю?
– Согласился бы, очень хочется на Землю из космоса взглянуть!
– Да. И на Луну слетать! Я думаю, пока мы школу окончим, ученые научатся возвращать на Землю космические аппараты.
– Научатся, если войны не будет… Ты знаешь, что американцы изобрели очень мощную бомбу и трёх таких бомб хватит, чтобы расколоть земной шар?
– У нас такая бомба теперь тоже есть. И к тому же Америка не враг, она помогала Советскому Союзу в войне против Гитлера. Вон, в городе до сих пор можно встретить американские грузовики «Студебеккеры»!
– Это во время войны с Гитлером Америка была союзником, но у власти там не народ, а капиталисты, и теперь она – противник!
Владик не нашёл, что возразить. Помолчали. Было тревожно, а вдруг капиталисты возьмут и взорвут три бомбы, да хватит даже двух, ведь наши в долгу не останутся, взорвут хотя бы одну и всё – расколется мир на части! Как же тогда люди будут жить на осколках Земли?
После ужина, когда стемнело, Владик с мамой и папой, вышел во двор. Соседи тоже всей семьей выбрались посмотреть на спутник. Скоро послышался крик: «Летит!». Маленькую звёздочку, которая не спеша пересекала небо, было хорошо видно и без бинокля. В бинокль Владик надеялся рассмотреть спутник, но увидел ту же звёздочку, только она была намного ярче. Спутник пролетел и скрылся за горизонтом. А все люди продолжали стоять и глядеть на звезды, на Млечный путь…
Ночью Владику приснился сон. Будто он возвращается домой из школы. Вот уже совсем рядом дом, и мама во дворе. И вдруг на его пути появляется глубокая трещина в земле. Трещина это становится шире, её невозможно перепрыгнуть, а мама на той стороне улетает всё дальше от Владика…

В субботу Фомин предложил ночью сходить на рыбалку.

– Сейчас, зимой тоже можно рыбачить, прорубей по реке много наделано, рыба собирается туда подышать и поесть, если найдется чего, – сказал Толя, – Санька, ходил недавно и за какие-то три часа наловил полведра!
Санька, конечно, враль известный, и всё же… Владик согласился.
Когда стемнело, сложил в рюкзак принадлежности, наживку и состряпанные мамой для рыболовов пирожки, приготовил клеёнчатую сумку для рыбы и стал одеваться: тёплые штаны, свитер, ватник, на ноги валенки, на руки варежки из собачей шерсти – это всё само собой!
По пустынной ночной улице идти было совсем не страшно. До дома Толи, освещая дорогу, горели фонари. У калитки Владик дёрнул за веревочку, щеколда звякнула, тут же отозвался пёс. Толя, ожидавший Владика, но ещё не одетый, выскочил навстречу и впустил Владика в дом, предупредив на ходу:
– Ты только тихо, сестрёнку не разбуди!
Пока Толя натягивал валенки и такие же, как у Владика, ватник и штормовку, из кухни доносился плеск воды и Владик заметил отца Толи. Довольно старый, лет, наверное, тридцати пяти, отец держал в руках цветастое детское платьице, с которого стекала вода. Перед ним стояло корыто с пенной водой, и торчащей из него стиральной доской...
По пути к реке фонарей уже не было, но светила Луна. Спустились с крутого берега, пошли по пустынному зимнику. Фомин вёл к известному ему месту – большой проруби в стороне от города, где наловил рыбы сосед. Владику тоскливо и одиноко, хотя рядом молча шагает Толя. О чём он думает? О маме, которой теперь уже нет?

– Как ты думаешь, Бог есть? – неожиданно спросил Фомин.
Вопрос прозвучал очень серьёзно. Если бы об этом спросил Юрка Малышев, то Владик, не задумываясь, ответил бы: «Конечно, нет!». Но Толя – другое дело. О том, есть ли Бог, сам Владик размышлял часто. Иногда, когда очень нужно было, загадывал. И даже давал обещания. Например, не успел выучить уроки, шёл в школу и повторял про себя: «Только бы не спросили! Я прошу тебя, добрый Боженька, помоги! Если не спросят, поверю, что Ты есть!» Не спрашивали, но Владик приходил к выводу, что Бог тут не причем, станет он заниматься такими мелочами, просто повезло! И давал себе обещание, что больше по такому поводу беспокоить Бога не будет. Просить помощи у Бога надо, когда происходит что-нибудь очень серьёзное.
Однажды это случилось. Прошлой зимой заболела мама, попала в больницу с воспалением легких. Ходил к ней один папа, Владика не пускали. А он молил Бога: «Если Ты всемогущий и добрый, помоги! Я обещаю, что буду верить в Тебя, только пусть всё будет хорошо, и мама выздоровеет!»
Мама выздоровела. А Владика снова начали терзать сомнения: «Всё-таки, это врачи спасли маму, или помог Бог?» Не мог поверить до конца в его существование и не мог не верить совсем. Жил и чувствовал себя предателем и клятвопреступником.
Перед Толей Владик не боялся показаться смешным. Ответил честно:
– Не знаю. То мне кажется, что есть, а то – нет! Ученые изучают далёкие галактики, спутники вон вокруг Земли летают. Где он, Бог?
– Папа говорит, что Бог – в нас самих. Он везде и одновременно нигде. И помогает тем, кто в него верит. Папа верит в Бога, мама тоже верила.
– Как же тогда Бог допустил, что твоя мама умерла? – сдерживаемый Владиком вопрос всё же вышел наружу.
– Её не стало для нас, теперь она на небе. Она долго болела, и Бог взял её бессмертную душу к себе. А мы наказаны за грехи. Папа – за свои, а я за свои, за то, что сомневаюсь: то верю, то не верю. Может, ещё за что-нибудь…
«Да, всегда найдется, за что наказать. И меня ждет наказание! Я ведь тоже сомневаюсь» – подумал Владик, а вслух спросил:
– А как поверить? В школе все учителя говорят, что Бога нет, пионер не должен верить…
– Папа говорит, что просто захотеть и поверить, нельзя. Что-то должно произойти, и тогда ты сам почувствуешь.
За разговором и смутными мыслями добрались до нужной проруби. На треноге из жёрдочек висел керосиновый фонарь. У проруби с удочкой сидел рыболов – тот самый сосед Санька.
Когда-то Санька верховодил компанией малышей, к которой прибивался и Владик. Он не командовал, не грозил, не совершал никакого насилия над теми, кто был младше его. Выходил, к примеру, из дома на улицу мальчишка с куском чёрного хлеба, помазанного маргарином, круто посыпанным солью. Санька тут же произносил:
– Чур, на двоих!
И мальчишка без промедления отламывал полкуска и отдавал Саньке. Он носил с собой стопку обрезков оконного стекла, обмотанную по бокам изолентой, подносил к глазам, смотрел через неё вдаль на небо или зелёные деревья и вдохновенно врал:
– Вижу Москву, Кремль, Сталина!
Малыши подросли, пошли в школу. Санька тоже повзрослел, поступил в школу фабрично-заводского ученичества – ФЗУ. На улице появлялся редко, но когда всё же это происходило, удивлял своих младших приятелей то ножичком с наборной ручкой из плексигласа, то трёхцветным фонариком, какие бывали у железнодорожников, одаривал щедрой рукой старыми заводскими подшипниками, из которых, если их разбить, доставали шарики – большую ценность для любого мальчишки.
Санька обрадовался ребятам. Похвастаться уловом он не мог и явно скучал. Ребята достали свои снасти, насадили наживку – тесто и хлеб, закинули в воду. Прорубь была большая, вытянутая в одну сторону, места хватило всем. Санька принялся расхваливать свой удачный улов в прошлый выходной. По его словам, пойманную им рыбу ели впятером всю неделю он, его тётка с мужем и два их сына.
– Сегодня что-то не то, – пожаловался Санька, – ходят вот такие, – он раздвинул руки шире плеч, – а брать не берут! В прошлый раз, правда, самый клев под утро начался, но и ночью рыба шла.
Владик заглянул в прорубь. В тёмной воде действительно двигались какие-то неясные тени, похожие на крупную рыбу.
– Что для рыбака главное, – продолжал Санька, – терпение! Я вот сюда хожу каждую субботу. Сначала рыба плохо брала, боялась, вглубь уходила. А я каждый раз хлебушка приносил, или жмыха, и в воду бросал. А ещё фонариком светил, небось, видели мой трёхцветный?! Сначала красным посвечу, потом прикорм кину и жёлтый, а за ним зёленый включаю, как поезду: мол, путь свободен. Вот и приучил!
– А что же это сегодня у тебя керосиновый фонарь горит? – поинтересовался Толя.
– Так батарейка же не вечная, села, а на новую денег нет. Вот зарплату на будущей неделе дадут, куплю.
Ребята замолчали, каждый думал о своем. Владик опять подумал о маме, как она там, дома, одна? Небось, за него переживает. Она всегда за Владика переживает, только виду не подает, и страшно боится, когда Владик к реке ходит, зимой ли, летом – всё равно.

Только всякий раз, как он на реку идет, просит: «Будь осторожен, пожалуйста!».
Владик вдруг вспомнил прошлогоднее происшествие с Санькой, о котором даже в городской газете писали.
– Саня, расскажи, как ты под лёд провалился! – попросил Владик.
Санька об этом рассказывал не в первый раз, но всегда с удовольствием потому, что в газете назвали его героем, да так оно, похоже, и было: растеряйся он и всё могло закончиться трагически.
– Да очень просто. Повёл я своего двоюродного братца Кольку на каток. Он за зиму подрос и пристал ко мне – не отвяжешься: «Научи, Саня, на коньках кататься!». Ну, мы и пошли. А на катке народу – за всю зиму никогда столько не было! Весна уже, солнышко пригревает, всем покататься хочется напоследок. Ну и отвёл я его в сторону, чистый лед на реке нашёл. Показываю, что да как. Как отталкиваться носком, как повороты делать да тормозить резко. Стал Колька осваивать премудрость, на коньках стоять он уже давно умел, а тут тормозить раздухарился, да ещё с притопом. Я ему: «Осторожней смотри, как бы лёд не проломился!» А он смеётся: «Ты большой – и ничего, а я маленький, меня лёд и подавно выдержит!»
Санька поправил фонарь, проверил удочку. Владик достал из рюкзака пирожки с картошкой и подал Саньке и Толе, и начал есть сам. Пирожки, завёрнутые в несколько слоёв газеты и старый мамин шерстяной платок, ещё не успели остынуть.
– Ну, так вот, разогнался Колька от меня, а значит и от берега подальше, насколько чистый лёд позволял, и затормозил. И вдруг – раз, провалился, только голова видна, и кричит! Я к нему, как дёрну – вытянул, выдернул наверх, он ведь лёгкий, брат! И в тот самый момент, даже не понял как, сам в воде очутился. Колька к ребятам на каток побежал, кричит, на помощь зовёт. А я в воде, чувствую: валенки с прикрученными коньками сейчас на дно утянут, и тоже кричу!
В этом месте рассказа слушателям положено было задать вопрос, которого ждал рассказчик, и Толя спросил:
– Саня, а как вы кричали?
– Ну, Колька, напугался очень, кричал, как Чита, а я – как Тарзан!
В те годы на экранах кинотеатров прошёл знаменитый американский фильм «Тарзан», на который ходили целыми семьями, а ребята ухитрялись посмотреть не по одному разу.
Среди ребят особым уважением пользовались те, кто умел кричать гортанным криком, прикладывая ко рту ладони, как это делал в фильме Тарзан, подзывая своих друзей животных. Именно этот крик и имел в виду Санька, а Чита, конечно, существо симпатичное и очень положительное, но более низкого ранга.
– Оказалось, провалились мы с Колькой в старую, заброшенную прорубь. Лёд там был тонкий, а края сравнялись и не были видны. Ну, меня вытащили, да я и сам выбирался, только уж очень скользко было, ухватиться не за что. Пимы сбросил, утонули вместе с коньками… От тётки, как полагается, влетело, правда, потом, после статьи в газете, очень благодарила, за то, что Кольку, её родного сына, спас.
Владик полез в рюкзак и достал всем ещё по пирожку – с капустой.
– Вот что жалко, так это коньки – настоящие, хоккейные! Тогда велики были, а сейчас бы в самый раз, укрепить собирался не на пимы, а на ботинки заклёпками…  – Санька вздохнул и потянулся к проруби. – Ходят, заразы, а всё мимо, – сплюнул он с досады на лёд.

Где-то вдали, в городе из громкоговорителя на столбе прозвучал гимн, наступила полночь. Разговор затих. Знакомые ковшики: созвездия Большой и Малой медведиц висели на своих привычных местах, Луна заметно переместилась по небу. Фонарь светил жёлтым неярким светом над прорубью, но, сколько ни всматривались ребята, пытаясь увидеть в глубине рыбу или, хотя бы намёк на её присутствие, всё было напрасно, исчезли даже тени.
Беспричинная, глухая тоска охватила Владика. Исчезли все звуки, звёздное небо давило своей холодной беспредельностью. Луна пугала мёртвым светом покрытого оспинами застывшего лица. Как в страшном сне показалась Владику вдруг рваная граница бездонной трещины.
Он вскинул на плечо рюкзачок, по губам уловил вопрос Толи:
– Ты куда?
Ком в горле мешал говорить, еле выдавил:
– Я… домой…
– Да ты что, собирались ведь на всю ночь!
– Не, я не останусь, мне надо…
– А удочки?
Владик махнул рукой и побежал к берегу, провожаемый недоуменными взглядами ребят. Ну и пусть, пусть думают, что хотят! Всё равно… Сейчас он поднимется по обледенелым ступеням наверх, там – кривым переулком, мимо базара до своей улицы. Пусть так дольше добираться до дома, чем по реке, и улицы тёмные, пусть, зато трещина будет уже не страшна! И бегом, бегом…
Пустынные ночные улицы, лай потревоженных собак. Холодный воздух раздирал лёгкие, ноги наливались свинцом. Быстрей! Споткнулся, упал, захватил ртом снегу, ещё немного… Снова бегом, вот и калитка во двор, старый пес Букет громыхнул цепью, не залаял – узнал, завилял хвостом. Окошко в комнате освещено, мама не спит, остановился, перевел дыхание, постучал в дверь. Легкие мамины шаги:
– Кто там?
– Это я, мама! Я вернулся…