На лабутенах (пьеса-монолог)

Действующие лица:
Элина – высокая миловидная женщина 45 лет.

Как оказалась в машине не вспомню. Ни сборов, ни звонка в такси, ни лиц соседей – ничего. Помню только, что неслись как сумасшедшие. Я соврала таксисту, что близкому человеку плохо и нужно как можно быстрее добраться до места. Помню, водитель-узбек все спрашивал: «Совсем плохо, да? Скоро доедем, да? Гололед, да? Ты замужем, да? К мужу, да? Уже почти приехали, да?».  Да! Я кивала и едва слышно поддакивала. Голос пропал. Он всегда меня бросает, когда особенно нужен. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Да выключи же ты эту херню, я ведь могу сейчас умереть от такой музыки! Гребанный водила! Напишу жалобу в сервис такси! Вырву этот поганый магнитофон и выброшу в окно! И тебя вместе с ним! И семечки твои ссаные! Да чтоб тебя! Приехали? Здесь? Сколько? Да, и сто на чай. Нет, не ждите. Я сама. Я теперь уже сама.  

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Так. Заела песня. Домофон. Тридцать семь. 
– Здравствуйте, вы мне звонили. Да. Элина. Я. Хорошо. Поднимаюсь. Этаж третий, налево. Спасибо. Хорошо. Я иду. 
В подъезде как обычно темно. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».  
 
Гребаная песня. Второй этаж? Нескончаемая лестница. Беги быстрее. Беги! Беги! Беги! Беги!

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

Твою мать, четвертый! А где третий-то? Его же не было, точно помню. Ай, теперь еще и вниз на негнущихся ногах. Еще год в депресняке поваляешься и будешь задыхаться уже на первом пролете. Старушенция! Посмотри какая у тебя шея стала дряблая и память ни черту. «Синдром чернослива» и «Альцгеймера» передают привет.   
 
«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

Так, тридцать семь. Фух! 
«Царю небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняяй, сокровище благих и жизни подателю прииде и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша». 
Замок. Железный хрип открывающейся двери. Яркий свет в подъездную темень. Рослая мужская фигура на пороге: «Вы так долго поднимались, я уже хотел идти за вами». «Афоня!» – выдал мой голос вместо приветствия. Мужчина беспомощно вытянул вперед руки и начал отступать по коридору: «Так, тихо! Спокойно. Спокойно. Сейчас. Я сейчас приду. Тихо! Тихо! Тихо!». «Афоня!» – вырвалось из моей сдавленной грудной клетки и картинка поплыла перед глазами. «Афоня!» – вглубь квартиры, на балкон и обледенелые улицы города. «Афоня!» – через полтора года бессонницы и ядовитой тоски. «Афоня!» – через все октябрьские ночи, когда бегала вокруг чужих домов чужого города, чтобы хоть как-то пережить эту боль. «Афоня!» – да помилуй же ты меня, Боже! Я не могу так больше! Не могу! Не могу! Не могу! Или забери меня уже. Я больше не хочу так жить! Я больше не могу так! Убей меня! Я так больше не могу! Тяжело дыша, сползаю по стене. Это не он. Это не он. Это не он. Это опять не он. И я опять иду по улице с пустой переноской. И мне опять так холодно. И это никогда не закончится. Я предала. Он погиб из-за меня. Я предательница. Внутри, за грудной клеткой звякают осколки. Они режут и колют меня. Все время. Это больно. И там всегда теперь будет сочиться кровь. Его кровь. Отравленная моей виной.  
             
«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Да потому что твари все вокруг! Эгоисты проклятые. Приятельница Таня нашла его на улице и решила, что он «мой». Месяц вместе с общей знакомой меня обрабатывали: каждый день звонили, писали, фотки слали, только бы я согласилась. «Ну ты же после развода совсем окаменела, ни ребенка, ни котенка, а тут хоть живая душа!». Доброжелатели, блин! А тот факт, что у меня командировки, гастроли, отпуска – кого-нибудь интересовал? А кто будет с ним, когда я буду в отъезде? И какого хрена я должна брать на себя такую ответственность? Зачем она мне? «Мы присмотрим» – пела мне в уши Таня с мужем. «Мы заберем» – кивала Танина знакомая Света. «Да ну что, на улице что ли останется?!» – хлопала себя по ляжкам Настя у которой «семеро таких же и все живы-здоровы». И что? И что?! И что! Где вы все были, когда я в очередной раз должна была ехать на командировку? Куда вы все, мать вашу, попрятались? Никто. Ни одна не согласились взять его на два месяца. У всех работа, «муж не разрешает», рассада, поля, огороды, аллергии и что-то там еще. А я одна, как идиотка, бегаю по городу в поисках «добрых людей». Нашла. Добрых. Людей. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

А потом, когда все случилось, что же вы, суки, в глаза мне не смотрите? Что же тему меняете и не хотите слушать,  как меня раздирает тоска и как рухнул мой мир?  Зачем мне все эти ваши «так бывает»? Зачем мне «у людей и пострашнее ситуации»? Зачем мне «он прожил у тебя счастливую жизнь»? Зачем мне «ты в смысле с работы уволилась, как жить собираешься»?  А я не собираюсь, прикиньте! Я вообще ничего не собираюсь. Мне просто больно и хочется спать! Всегда. Только вы же везде, как клопы: ходите, снуете, лезете и кусаете. Я не могу при вас. Я режусь о вас. Я не хочу при вас. Я не хочу больше с вами. Опротивели! Я хочу одна. Совсем. И номер телефона да сменила, потому что больше никого не хочу слышать. И да, переехала. И нет, адреса не дам – не помню. Я же говорила, что мне нельзя любить. Все кого я любила либо уходили, либо предавали, либо умирали. Умер и этот из-за меня. Я ведь говорила, что не надо. Говорила! Только разве кто-то слышал? 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

А теперь я хочу, чтобы мир этот подох – он ранит и бесит меня своими звуками. Из-за него я не могу спать. Полтора года не могу спать даже с таблетками. Закрываю глаза и слышу – где-то кричит. Кричит, я слышу, а дотянуться не могу. И ведь знала, что нельзя было его оставлять. Знала, что не нужно было ехать в ту проклятую командировку. Он заболел накануне. Тревожился. Не отходил от меня ни на шаг, будто помощи просил. А я …. на прощание даже не поцеловала. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Душа все знает наперед. Когда отвезла его тем людям, поняла же все сама, потому как отчаянно заныло в груди. Я уже знала этот голос. Узнала его и все равно не поверила! Так же как двадцать лет назад с Вадимом. Тогда я тоже не верила. Точнее, не поняла. Да и никто не понял. Никто не мог предположить. Спортсмен, болтун и весельчак – двери и рубаха нараспашку. Студенчество-общага-институт. Ну, поссорился он накануне с девушкой. И что? Сколько раз они до этого ругались «навсегда» и каждый раз мирились. Любовь, как-никак. Ну, вскочил у него фурункул в носу и мучил трое суток – что теперь? Ну, вышел он на сессию с «хвостами» – а то это было первый раз! Ну, шпоры не успевал к экзамену доделать и что? Что с того-то? Что теперь? Да ничего.  

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

И главное ведь заходил к нам всем поговорить в ту ночь. А его было не остановить: заведется как радио, пока либо сама не сбежишь, либо не выставишь под благовидным предлогом. Да и сессия была! Мы к экзаменам готовились. Я даже выбила себе отдельную комнату, чтобы позаниматься ночью в тишине. А тут он как из одного места на лыжах.  Ну и послала. «Ой, Даржиев, вали отсюда! Потом поговорим. Иди шпоры катай!». Послала, а в груди так заныло предательски, что хоть бросай все и беги за ним! Устояла. Убедила себя. Удивилась только очень – с чего это. «Завтра извинюсь если что» – пообещала вслух и уселась за книжки. А утром мы нашли его повесившимся. В соседней комнате. Прямо через стенку со мной. Как потом выяснится, ко мне он заходил к последней. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Оставленное тело выглядит нелепым. Его казалось совсем детским: сжатое в кулачок, с подкошенными плечами и обезображенным лицом. Он повесился сидя. На шнурке от собственных спортивных штанов. Не справился с управлением.  

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

А вина-то, оказывается, обездвиживает. У меня тогда впервые отнялись ноги, и пропал голос. Еще земля исчезла. Остался только клочок, на котором стояла. А вокруг пустота и пропасть. Да к зеркалам стала бояться подходить. Все казалось, глянет на меня оттуда его лицо. Что же скажу ему тогда? «Прости»? Какая жалкая роль у виновных. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

Нам конечно тогда выставили все экзамены «автоматом» и распустили. Потрясённых детей отправили домой. Забывать. Нам было по двадцать. Вадиму не исполнилось и девятнадцати. 
Я поклялась себе тогда никогда никого больше не бросать, оставаться и говорить с другим ровно столько, сколько ему нужно. И даже гордилась собой, что слово сдержала. А теперь вот…   

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!».

А все это время, до меня будто издалека доносится ровный мужской голос: «Ну, иди сюда, чувак. Иди. К тебе пришли. Ну чего ты боишься? Нашел куда залезть. Отодвигай теперь из-за тебя шкаф. Чего бояться-то? Если это не ты, останешься здесь. Будешь дальше грызть мои ингаляторы. Очкарелла. Иди сюда, говорю тебе!».

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

Да ладно. Хватит уже. Ты взрослая тетка. Чудес не бывает. Завязывай. Он не мог выжить полтора года на улице. Он просто погиб от голода и холода. Собаки разорвали. Смирись. Твоя чертова командировка действительно оказалась важнее его жизни. Ты все-таки предала его так же, как предавали тебя. Это тебе за хвастовство, что «ни за что и никогда». Выкусила? Вкусно тебе было? Жри, тварь! А теперь прощайся и вали в свою комнатенку доживать. Последние гроши в кармане, а ты тут сопли распустила в чужой прихожей. Нудачница. Если бы чудо случилось, и это оказался он, чем бы ты его кормила? На что бы вы жили? Или снова начала бы бросать его чужим людям и кататься по командировкам? Этого ты хотела? Радуйся, что он погиб. Он погиб. А ты… Просто не справилась с управлением.  

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

«Наконец-то достал. Он за шкаф спрятался. Смотрите. Только он весь в пыли и паутине. Ваш?» – откуда-то сверху донесся до меня мужской голос. 
Я медленно открываю глаза и поднимаю голову вверх, чтобы выдохнуть «нет». А потом, я замираю. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»
 
Я замираю, потому что здесь и сейчас. На руках незнакомого человека, в пыли и паутине чужой квартиры, уютно восседает мой любимый большой девятилетний кот Афоня. Тот, ради кого я могу подорваться и побежать ночью на другой конец города. Ради кого попрошу о помощи. Из-за кого я научилась ненавидеть, презирать и проклинать. Тот, кого я оплакивала полтора года и никак не соглашалась похоронить. «Мой» – пошелестела я в ответ. И картинка снова поплыла перед глазами. 

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

«Мой маленький! Афоня! Афоня!» – затряслось мое тело. Схватила кота на руки. Прижала к себе. «Не надо» – молодой человек отвернулся. «Не буду. Афоня! Афоша! Мой хороший! Мой маленький! Это мама. Мама пришла за тобой.» – снова и снова шептал, срываясь на сип, мой голос. «Не надо!» – взмолился молодой человек. «Не буду! Просто я искала его полтора года. Думала, умер. Возьмите деньги.» – начала я шарить по карманам в поисках заветной купюры. «Не надо. Я не идиот. Давайте-ка лучше я отвезу вас домой» – предложил наш спаситель. Как же его зовут? Ведь он представлялся, когда звонил. Ничего не помню. Как будто не со мной было. Вся предыдущая жизнь не со мной. Не моя. Афонька!

«На лабутенах и восхитительных штанах! На лабутенах и восхитительных штанах!»

А пока молодой человек одевался, я потихоньку осматривала кота. Не слишком худой. Чистый. Пахнет шампунем. Залезла в рот. Обломанные клыки удалены. Видимо давно. Лунки хорошо заросли. Возможно, его кастрировали. Он точно у кого-то жил до того, как попал сюда месяц назад, как сказал мне по телефону этот парень. Глазки чистые. Где же ты был, душа моя, пока я сходила с ума? Куда же ты сбежал с передержки, пока я была в той чертовой командировке? Чьи заботливые руки не дали тебе умереть на улице? Кто выхаживал тебя? Кто все эти люди? Кому, кому мне в ноги кланяться? Мой зайчик! «Я положил вам корм, который закупил для него на месяц». «Мы спасены!» – прошептала я в самое ухо кота и снова прижала его к себе. 

«На лабутенах и восхитительных штанах! На лабутенах и восхитительных штанах!»

В ту ночь мы спали обнявшись. Обычно он отодвигается на расстояние вытянутой руки. Так что, открывая утром глаза,  первое что я вижу – это его запрокинутая на подушке мохнатая голова с полуоткрытым ртом и торчащим между передними зубами кончиком шершавого языка. Он чуточку свистит во сне. А в эту ночь он спал, обняв меня передней лапой за шею. И я готова была умереть от счастья! Никому. Никогда. Больше. Тебя не отдам. Я не могу дышать без тебя.

   «На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

С тобой, Афонь, ко мне вернулась жизнь. Покормить. Поиграть. Убрать лоток. Поторчать вместе в окне. Помассировать животик. Сделать попытку расчесать. Обработать царапины. Перетерпеть шипение и слюни в свой адрес. Найти обиженного тебя в шкафу. Извиниться. Покормить. Помассировать животик. Поторчать в окне. Заморозить дом. Нагреть дом. Убрать лоток. И так до бесконечности. Какое счастье! Я больше не осиротевшая мама кота. И пусть так будет до тех пор, пока однажды тот, кто распоряжается вопросами жизни и смерти, не заберет одного из нас. Только умоляю, пусть это будет еще очень-очень нескоро! Чтобы для бабочки-однодневки мы прожили вместе целую Вечность. И если первой уйду я, о тебе будет, кому позаботиться. Он обещал. Кстати, его зовут Вадим. Представляешь?!

«На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

Еще ты знаешь, Афонь, а мы ведь и вправду понятия не имеем, какое место занимаем в чужой жизни. Помнишь Свету? Они с Таней привезли тебя ко мне совсем маленьким. Страшным таким! Света – медсестра реанимации. У этих медсестер оказывается панический страх тишины. В реанимации ведь всегда кто-то хрипит, кричит, стонет или блюет. Поэтому дома они просыпаются ночью от тишины и в ужасе на «автопилоте» кидаются в другую комнату. Им кажется, что все вверенные им больные умерли. Тишина в реанимации равно смерти. Я думала она одна такая, пока меня не пригласили на День медицинского работника. Я тогда еще пошутила на эту тему, и все семеро медсестер реанимации, что сидели за столом, засмеялись и закивали. А у меня перехватило горло. Выходит, пока мы мечемся в своих болезнях и переживаниях, кто-то невидимый до дрожи и судорог боится нас потерять. И даже если завтра этот «кто-то» не вспомнит наших лиц и имен – это ничего не отменяет! Нас все время кто-то боится потерять. Наверное, этот кто-то так сильно боялся потерять меня, что сберег тебя и вернул. Через полтора года вернул! Представляешь?!            

   «На лабутенах и в восхитительных штанах! На лабутенах и в восхитительных штанах!»

А еще ты должен знать, что вчера в машине я отдала Вадиму листок бумаги, который носила в кармане весь прошлый месяц. «Прошу в моей смерти никого не винить. Ушла за котом». Я ведь стояла на самом краю, Афонь. С твоим уходом, под моими ногами совсем не осталось земли. Мне некуда было идти кроме пропасти. А теперь ты вернулся, и мне нужно возвращаться. Будто заново учиться  ходить и дышать. Кто бы мог подумать, что за секунду все может так измениться. Вранье все это выходит, что «чудес не бывает». Бывают! Даже с такими бронированными ежами и неудачниками, как я, бывают. Посмотри на меня и прости за недоверие. Я сегодня люблю этот мир и благодарю от имени тех, у кого нет сил верить. Прости нас! Мы просто еще очень-очень «маленькие». Звонят.



Темнота.

Занавес.