Мемуары великой «Рожи»

Цикл коротких рассказов

Ловушки

Меня зовут Роза. В честь Розы Люксембург. Да просто, родители идейные попались. Я еще до конца не разобралась, но точно знаю, что это была такая героическая женщина, которая выступала за равноправие с мужчинами. Ее потом за это мужчины и убили.  За слова убили! А еще, без нее, не видать бы нам праздника 8 марта, как своих ушей.

Только я «з» не выговариваю. Точнее выговариваю, но получается как «ж». И все хихикают. А я стесняюсь. Хотя, девчонка я боевая для восьми лет. Так папа говорит и называет меня «великая Рожа», а еще бестия или сатана.

У меня есть брат, Дрюник. Он на пять лет младше. Дрюник очень любит маму, ест «козы» из носа и постоянно лезет ко всем на руки. Папа зовет его «теленомус». Теленомус – это такое насекомое, которое любит «ездить» на других насекомых. Я даже видела его фото в Большой Советской энциклопедии.

По соседству с нами живет Вовка – очень умный! Он на три года старше меня, постоянно что-то мастерит, изобретает и поджигает. Вовкина мама, тетя Катя, думает, что он будет великим хирургом. А наш папа, говорит, что у хирургов руки маленькие. А у Вовки руки больше, чем его две ноги. За это, папа называет Вовку – «херун». Только просит Вовке не говорить. И еще, обязательно тетю Катю не расстраивать.

А вообще, живется нам всем хорошо! По-советски живется! Только вот иногда случаются какие-то случаи грустные. Как вот, например, этим летом с ловушками.

Прочитал Вовка какую-то книгу героическую про то, как с «контрой» бороться. «Контра» – это такие враги, которых мы не знаем, и которые нам ничего плохого не сделали, но может быть хотят сделать. Их надо все время ловить, спрашивать точно ли они собираются пакостить и отпускать на свободу, а потом все рассказывать про них родителям - так Вовка объяснил. И начали мы, с тех пор, ловушки на нее копать. Ловушки на «контру» – это такие узкие и глубокие ямы в земле, прикрытые веточками, утеплителем или картоном и приспанные землей для маскировки. Когда «контра»  на такую ловушку наступает, то проваливается ногами, и ее можно быстро поймать.

Вовка официально своему папе, дяде Юре, так и сказал:

– Отец, мы на «контру» охотимся. Дай лопату!

И дядя Юра дал. Потом, когда мы поняли, что земля твердая, дал еще и кирку. Накопали мы тогда ловушек видимо-невидимо. Все веточками прикрыли, присыпали и принялись ждать. А контра все не появлялась и не появлялась… Так однажды, сидим мы на крыше бани, и видим как идет дядя Юра с двумя полными ведрами в сарай, свинок кормить. Да вдруг, ни с того ни с сего, как оступится. Да как провалится. Да как подпрыгнет. Да как загремит над равниной:

– Раскудри его в калаш!

Да как шандарахнется о сыру землю. А потом, еще раз как подпрыгнет и упадет уже совсем плашмя, вместе с ведрами. Тут тетя Катя из дому как выскочит, да как заголосит:

– Юрка! Падлюга! А ну иди сюда, бо морду порву!

А куда ему идти-то, лежа?

– Попался! Рожа, Дрюник, бежим! – онемевшими губами прошептал Вовка.

И мы побежали! Как горох, ссыпались с крыши и засверкали пятками в лес. Дрюник, пока бежал до нашей поляны, обкакался. Вовка после этого пообещал в разведку его с собой не брать - выдаст!

Мой папа нашел нас в лесу уже затемно. Вовка в этот день ночевал у нас, «чтобы Катя его не убила». А утром, под стальным взглядом дяди Юры на «порванной морде», мы торжественно разорили все ловушки. Все, кроме одной. Прямо на тропинке к дяди Юриному погребу. Просто, про нее все забыли... А дядя Юра, наверное, никогда не забудет…

И Вовку все-таки выдрали!

Эти забавные взрослые!

В детстве каждого ребенка есть забавные взрослые. Они проходят чередой и отпечатываются в памяти причудливыми картинками, как в калейдоскопе. Одни храпят, как старый холодильник на террасе. Другие смеются так, как будто упали и зашлись воем. Некоторые поют так, что все время слышится неприличное слово. Причем, слышится всегда, что бы они ни пели. А особо одарённые, во время застолья, поют только окончания слов. Например, когда все затягивали: «Ой, рябина кудрявая, былые-е-е цвяты!». Они делали так: «..й, …а …ая…, ….ые-е-е …ты!». Вот те и «цвяты»! Зачем так делать – непонятно. Это же слушать невозможно. А никуда не денешься: детская комната с кухней через стенку. И это далеко не все вопросы к миру взрослых. Были загадки и посложней. Например, папины прятки!

Когда в доме собирались гости исключительно женского пола, папа покорно натягивал на «семейные труселя» отглаженные брюки «со стрелочкой» и приличную «кофточку».

Семейные труселя или семейники – это такая одежда, похожая на шорты. Ее носят только взрослые мужчины. Дрюник пока не носит, но папа сказал, что как только он «станет мужиком, так сразу будет носить, как миленький»!

Часа два, как радушный хозяин, встречал, ухаживал, наливал, подливал, подкладывал и пододвигал. Затем, по окончании негласного лимита, вставал и, перекрикивая женский гомон, делал официальное заявление.

– Ну, девчонки, я на боковую! Мне ваши бабские секреты знать ни к чему. С вами дюже весело, но я – пас!

После этого, осторожно раздвигая и уворачиваясь от объятий порядком разомлевших дам, плавно отчаливал в спальню «на другом конце дома». Гостьи провожали его умильным, слегка завистливым взглядом, шепотом сообщая матери:

– Какой он понимающий, не то что…

И только мы – дети знали, что всего через несколько минут, после того, как мы будем выставлены из-за стола с формулировкой: «Хватит слушать взрослые разговоры, идите погуляйте!», последует всегда неожиданная, но такая привычная встреча с отцом.

Так, пробегая мимо детской или выскочив на веранду, мы неизменно наталкивались на его мягкий, в черную курчавинку живот. Собранный и сосредоточенный, в привычных семейниках «на босу ногу», он стоял на цыпочках, вжавшись в дверной косяк. В этот момент, его полное, легкое тело, просто растворялось в пространстве. Его как будто не становилось. На грешной, гомонящей женскими голосами и смехом земле, оставался только слух. Да, мой дорогой читатель, папуличка был страстным подслушивальщиком! И делал он это истово, всем телом, с обязательно открытым ртом. Так, чтобы и во рту тоже все подслушивало!

При встрече с нами, он ничуть не конфузился. Только заговорщицки прикладывал палец к разомкнутым губам. Дрюник резво пробегал мимо. Тогда как, у меня здесь были свои счеты. Предано глядя на отца снизу вверх и памятуя славную историю Павлика Морозова, я радостно вскрикивала. Павлик Морозов – это такой мальчик, который «сдал» собственного отца-контрреволюционера и за это был убит такими же контрреволюционерами, поэтому он большой герой и молодец! Однако, учительница нам сказала, что на самом деле это «большая человеческая трагедия и все не так однозначно».

– Мама!

Отцовские глаза округлялись, а руки складывались в умоляющий жест.

– Чего?

Сквозь общий гомон, откликалось из кухни. Стараясь как можно быстрее обогнуть родительскую фигуру, я снова выпаливала:

– А где… папа?

Отец начинал беззвучно хохотать, а я так же беззвучно уворачиваться от его рук, пытавшихся схватить меня за шкирку.

– Чего?

Озадаченно переспрашивали из кухни.

– Да нет, нет ничего – нормально все!

Кричала я с уже безопасного расстояния и гладила себя по животу.

Мы с папой оба знали, о чем речь. В обмен на молчание, мне передавались очередные координаты тайника с конфетами. Тайник с конфетами – это такое место, обычно в шкафу родительской спальни или там, куда я «точно не залезу», где от меня прячут конфеты, иначе я их все сразу съедаю. Просто я обожаю конфеты и ем их «как хлеб», а потом вся покрываюсь красными шелушащимися пятнами и чешусь до крови - это называется «диатез».

Папа знал, что в тот же день, тайник будет разорен и сожран. Как знала и я, что уже на следующий день, незаметно для всех, он будет перенесен в другое место и пополнен. Так что, в сущности, все оставались довольны. Одни в неведении. Другие с диатезом во всю физиономию. А третьи «откуда я знаю, где она опять их объелась?».

И так было всегда! Зачем ему нужны были подобные игры, я так и не узнала. Не успела спросить. Эта тайна ушла с ним в могилу. Но до сих пор живет во мне самым смешным и игристым воспоминанием детства. Спасибо, па!

Слова-мучители

Они всегда мне слышатся не так! Иначе, чем другим людям. Или не слышатся совсем. Это я о словах. Просто, я узнаю только знакомые слова и совершенно не слышу незнакомые. Наверное, это потому что я всегда очень занята и мне не до пустяков.
Помню, как в три года родители отдали меня в детский сад. О, как же рвалось от тоски мое сердце! Какими жалкими предателями казались родители! Как с первых дней я возненавидела эту команду «спать!». Да как можно заставить спать живого человека, когда он не хочет? Я была безутешна. Рыдала от души каждый божий день. И когда утром меня везли на санках в садик. И когда вечером везли обратно. 
Бывало, по утрам, у мамы «лопалось терпение» и меня гнали прутиком. Как козу. Очень это было унизительно. Не больно, на мне были ватные штаны и «козлиная шуба», но унизительно ужасно. В связи с чем, я считала своим долгом «поддать рёва». И поддавала так, что о самом нашем выходе из дома знали не только соседи, но и весь персонал детского сада. Поэтому уже в детсадовских воротах, нас встречала моя любимая воспитательница Лидия Георгиевна. 
Едва завидев эту нашу маленькую процессию, она тут же принимала «стойку вратаря»  ибо знала, что всего через несколько секунд моя вопиющая тушка будет приподнята родительской рукой и пущена в эти самые ворота, как футбольный мяч. «Стойка вратаря» или голкипера – когда человек так растопыривает в стороны руки и ноги, будто хочет побежать и всех обнять. На самом деле, он так не дает забить гол в свои ворота во время футбола.  
Да, у меня очень рано появилось четкое понимание, а главное физическое ощущение слова «зафутболивать». Ни разу не пропустила Лидия Георгиевна броска! Ни единого раза! Какого голкипера не досчитался большой спорт знаю только я. И это был единственный человек, в ловкости которого я была уверена так же, как в своей. 
Однако именно с нее начались мои мучения со словами. Начались они просто-просто. Очень просто. Когда однажды, Лидия Георгиевна спросила, как зовут моих родителей. 
– Мама и папа, – по-быстрому выпалила я и попыталась обогнуть ее огромную фигуру, ибо краем глаза заметила, как Оленька натягивает на голову мои любимые ярко-розовые колготки. Это были наши косы. И сегодня я хотела «отрастить» именно розовую косу и никакую другую! 
– Не вждумай! – Крикнула я Оленьке, выглянув из-за Лидии Георгиевны. Девочка резко отдернула ручки от колготок и схватилась за яркую зеленую пуговицу на груди своего платья. На этой пуговке у нее всегда висел красивый, тщательно отглаженный носовой платочек. Как оберег. Она хваталась за него всякий раз, когда думала, что ей угрожает опасность. 
– Розалия моя! – Перехватила мое, взявшее было разбег, тело Лидия Георгиевна. 
– Ой, да отпустите вы меня к чертовой матери! – Взмолилась я, не сильно разобравшись с направлением. 
– К чертовой не отпущу, – спокойно сказала воспитатель и улыбнулась мне глазами.

– Вот послушай: ты в семье ребенок. И скорее всего, тебя называют «дочка» или «доченька». Но зовут-то тебя Роза. Вот и твоих маму с папой тоже как-то зовут. 
Эта мысль была как гром среди ясного неба. К слову сказать, родители всегда обращалась друг к другу только по имени. Без исключений. Но имена как-то проскакивали мимо моих ушей. Я их попросту не замечала. Они были как белый шум. А теперь вот выяснилось, что их все-таки как-то еще и зовут! Мало мне было хлопот, так вот теперь еще и это?! Как же мне не нравились такие сногсшибательные новости. 
Лидия Георгиевна смягчилась.
– Ну ладно. Давай договоримся так: ты спросишь у родителей, как их зовут, и завтра мне расскажешь. Хорошо?!
– Хорошо.
Пробормотала я и побрела уже, наконец, к своим розовым колготкам, про которые другие девочки и думать забыли, так были заняты разглядыванием червяков в горшке с бегонией. Бегония – это такой цветок в горшке с кисленькими листками. Мы потихоньку эти листки ели, из-за чего Лидия Георгиевна звала нас «козы мои». 
Когда вечером меня забирали из сада, впервые увидела родителей чужими. 
Дома совсем не хотелось говорить, играть или бегать. Меня зачем-то трясли, пытались развеселить и все время спрашивали, что случилось. А как им объяснить, что теперь нас будут разделять чужие имена? И от этого щемит сердце. И вообще все слова кажутся чужими. Вот как им об этом расскажешь? Ведь не поймут… 
Но делать было нечего. После ужина. Скрепилась. Зачем-то влезла с ногами на стул и обреченно спросила: «Как вас жовут?».
Они медленно обернулись и посмотрели на меня так, как смотрели только однажды, когда я впервые легла в лужу, чтобы оттуда увидеть небо. Почтили мой вопрос минутой молчания. А потом началось! 
И как маму зовут. И как папу зовут. И как тетю зовут. И как бабушек зовут. И как дедушек зовут. Кошмар! Мама предложила нарисовать какое-то «древо», чтобы написать тех, кто умер.
– Как это «нумер»? 
Упавшим голосом переспросила я. Бедная моя голова, как же это пережить! 
– Не травмируй ребенка. Вырастет – поймет, – спокойно вступился папа. И конечно оказался прав. Через время я все поняла. Только на мои мучительные отношения со словами это ничуть не повлияло. 
С течением времени я, сама не зная отчего, стала называть сумочку – «суночка», а башмаки – «башнаками». При слове «обутки» принималась искать глазами будку и не могла уловить связи с ногами. 
Потом папа купил новую машину с «магнитолой» из которой частенько играла песенка под заглавием «Бигма». Я естественно подпевала во все горло. И не могла понять восторга взрослых по этому поводу. Да возможно так никогда бы и не поняла, если бы мой друг Вовка однажды не сказал, что на самом деле там поется «ведьма», а никакая не «бигма». И я просто ушам своим не поверила! 
Потом Алла Борисовна Пугачева внесла щепотку соли в мои и без того непростые отношения со словами. Алла Пугачёва – как говорит папа, наша великая певица! А еще он говорит, что она поет громче, чем вся его седьмая автобаза.
В одной из ее песен были такие строчки: «…Без меня тебе, любимый мой, Земля мала как остров…». Но поскольку примадонна любила «полоскать гласные в горле», то в моих неокрепших ушах это слышалось как: «…Без меня тебе, любимый мой, Земля мала как кофта…». Так я и пела. Я пела, а взрослые ликовали: носили конфеты, подкупали красивыми вещицами – только спой! А потом, бились в конвульсиях от смеха. Ситуацию вновь исправил Вовка. И я стала стесняться петь в его присутствии. 
Так ни шатко, ни валко длились мои отношения со словами. Пока однажды, в пять лет меня впервые не «вывезли в отпуск». Где, как говорит мама: «Наша Роза трагически влюбилась!».

Мальчика звали Паша. И говорил он неслыханное мной доселе слово «кстати»! Я никогда в жизни не встречала такого прекрасного слова. И сама никогда его не говорила. И даже не знала, что оно обозначает. И Паша тоже не знал. Но все это не имело ровно никакого значения, ибо оно уже впечаталось в мое сердце огненной отметиной и величаво поглотило всю предыдущую жизнь – «кстати»!
Под знаменем «кстати» я просто не могла не влюбиться в мальчишку, который принес его. В очень непохожего на меня мальчишку. Все в нем казалось тогда волшебным: его спокойствие; «лежачая» коляска, где спал его маленький брат; его ситцевая клетчатая рубашка с закатанными до локтя рукавами;  и темные трико с «пузырями» на коленях; и простые тапки со стоптанными внутрь следами; и выглядывающие из тапок беззащитные белые щиколотки. Мне впервые в жизни стало так стыдно за себя! За свой громкий голос. За резкие движения. За то, что от меня «ни секунды покоя». За смех. С ним я впервые в жизни почувствовала себя настоящей невестой! А невесты, которых видела, ведь всё молчали… Вот я и молчала, не смея иногда даже взглянуть на него.
Стыд, любовь и восхищение, естественно «тщательно скрывались» под маской деланного безразличия. Ну и конечно, непрестанно предпринимались попытки сразить Пашу своей «неземной красотой». А что еще я могла ему предложить?!
В дни наших прогулок, надевались самые нарядные платья, повязывались самые красивые банты или резиночки. Я даже разрешала взрослым плести мне косы! И собственноручно, без скандала и истерики, мыла свои шлепанцы.
Но самым главным было не это! Самым главным было «вымоленное у мамы Христом-Богом» настоящее (взрослое!) серебряное колье с голубой эмалью. Колье – это самая прекрасная в жизни толстая серебряная цепочка «кубиками», скрепленная посередине двумя цветочками с голубой эмалью. У мамы есть сережки-гвоздики в виде таких же цветочков. Мне их пока не дают, потому что прокалывать уши «еще рано и, может быть, вредно для здоровья». Жаль только, что слово «колье» мне никак не давалось. Зато давалось привычное «карьер». Карьер – мое самое любимое место, где можно гулять втайне от родителей. Там целые огромные горы песка, опилок и шлака. Если поблизости нет взрослых, по этим горам можно носиться, строить ходы и прыгать в песок и опилки с крыши сломанного экскаватора. Уж о чем, о чем, а о карьерах я, к тому времени  знала если не все, то очень многое. Поэтому, мамино украшение получило второе «семейное» наименование. Часто в те дни, я становилась свидетелем примерно таких разговоров между родителями.
Папа (поблескивая смеющимися глазами в мою сторону): Что она опять за тобой ходит! Чего ей надо?
Мама (с легким вздохом): А ты не знаешь!
Папа: «Карьер»?
Мама: Ну а что еще?
Папа: Ну так дай! Там вон зять с коляской заждался.
Мама: Не болтай – ей всего четыре с половиной года!
Папа: Но ему-то шесть. И он видимо все для себя решил…
Но с этого момента я уже не слушала, ибо «карьер» торжественно застёгивался моей на шее. И совершенно задохнувшаяся от осознания собственной красоты и взрослости, я во весь дух мчалась навстречу своей любви.
Комичное, наверное, это было зрелище: по-домашнему одетый мальчик, катящий перед собой коляску со спящим младенцем и разряженная в пух и прах девочка, которая изо всех сил старалась быть смирной. Правда, случалось, выдержка изменяла и, всучив Паше, специально для этого сорванный цветок, я бросала на ходу: «Подержи, я погуляю!». Вот тогда, можно было отбежать подальше от мальчишек и скакать на одной ноге, исполнять танец красивой «нерусской мадам», и вопить во всю глотку песню, состоящую из одной-единственной фразы: «И поет не в кроссовках он, ваш Иосиф Кобзон». Строчка из песни «Гастрольное танго» Иосифа Давыдовича Кобзона - мои родители его обожают! От жалости к этому «Кобзон» щипало в носу и очень хотелось подарить ему кроссовки – такие нерусские кеды, которых я, на тот момент, даже ни разу не видела.
Однако, по мере приближения Паши, я снова начинала стесняться. Медленно затихала, совершенно не смея поднять на него глаз, только протягивала руку со словами «Давай!». Он послушно отдавал мне цветок и снова какое-то время мы шли молча. А я все ждала, когда же он скажет свое волшебное «кстати», и у меня сладко заноет в груди. 
Зато в моих разговорах с остальными детьми слово «кстати» звучало на каждом шагу, кстати и некстати! 
– Ваня ты, кстати, слышал, что, кстати, мама тебе скажала! Кстати, еще раз кукле моей сломанную руку открутишь и, кстати, в песочнице жакопаешь, будешь, кстати, стоять в углу!
И все в таком духе. Если бы кто-нибудь предложил мне тогда заменить все слова мира на единственное «кстати» - махнулась бы не глядя! 
Не знаю, чем могла закончиться эта наша история, но в дело вмешался случай. Взрослые меня «прохлопали». Отвлеклись! И я залезла в висящее на заборе осиное гнездо. Оттуда вылетели две осы и «жиганули» меня в голову. Я конечно взвыла. А когда успокоилась, начала раздуваться. Все так «задрамматизировали», что увезли нас с мамой в больницу. Там мама много плакала и просила, чтобы я не забывала дышать. Провели мы в больнице очень долго – почти неделю. А когда выписались, то сразу же уехали домой.
Пашу я больше не видела. И странное дело, совсем по нему не скучала.
Однако, из того лета вместе со мной вернулось слово «кстати». И этим словом вдруг запахли все самые прекрасные вещи на свете: моя любимая игрушечная обезьяна Михайловна, названная в честь какой-то там папиной кладовщицы; мои изгрызенные книжки; мамины духи «Красная Москва»; ее туфли на высоком каблуке; моя любимая воспитательница Лидия Георгиевна; цветы иван-чая и даже мой друг Вовка! Весь мир оказался пронизан словом «кстати».
Таким прекрасным! И таким новым! Это открытие было как падение в пропасть. Оно захватило меня целиком и совершенно закрыло рот «с той стороны». В какой-то момент я даже почувствовала, что мне больше не нужны другие слова.  Сказала родителям, что не хочу больше говорить словами, потому что не я их придумала, а значит – не обязана. И вообще хочу вырваться из круга слов!
На что папа сказал, что я в него еще толком и не врывалась, потому что мне нет даже пяти лет! Сказал, что меня и со словами-то не поймешь, а что им делать со мной без слов? Как общаться? Всем вместе выть на Луну? Рычать? Мычать? И это ничего, что у меня пока не ладится со словами. У него тоже так было. Сто раз! Но потом прошло. А значит и у меня пройдет. Нужно только немного подрасти.
И с тех пор, я расту, пап! Расту уже целую вечность! А пока расту, выуживаю из молчания все новые и новые слова да смыслы. Иногда мучительно, иногда легко, но всегда предчувствуя их знакомым запахом любимого «кстати»!

Когда ты родился…

Когда Дрюник родился, он был очень грустный. Сам на себя не похож. Прям, не узнать!
Мы с папой пришли в «радом» посмотреть брата. «Радом» - такой дом, откуда приносят маленьких детей, потому что там им конечно очень рады, но жить все-таки нужно дома. А вместо этого, нам показали белый сверток, где спал маленький, скрюченный, красный «непоймикто». Мама тоже была очень странная: плакала и смеялась одновременно. У нее «разбарабанило» верхнюю губу и «закрыло» один глаз. Я не стала спрашивать, останется ли она такой навсегда, чтобы не расстраивать. Только попросила папу поскорее уже идти домой. И он, как мне показалось, даже обрадовался, когда это услышал. Настроение было тягостное.
Но, едва мы спустились с белого крыльца «радома», сразу стало легче. Вокруг была вихрастая рыжая осень! Яркое небо. Длинная-предлинная аллея. Свежая и прохладная с легким привкусом костра. Она пахла как брюшко моей любимой кошки Кисти, только сильней. Этот осенний воздух очень хотелось лизнуть и сразу укусить – до того был хорош! Я засмеялась, сама не зная чему. Папа резко остановился, присел на корточки и начал поправлять на мне одежду. Поправлял долго и тщательно. Только в глаза мне не смотрел.

– Ты знаешь, доча, фигня какая-то в этот раз получилась.
Наконец сказал он чужим голосом и убрал с моего лба «волосюши», которые выбились из-под оранжевой шапочки.
– Ты еще будешь меня любить? 
Задала я самый мучительный и стыдный вопрос, который не давал покоя, с тех пор как стало известно «о скором прибавлении в семействе». 
Папа как-то странно взглянул на меня. Замер. А потом как схватит в охапку! Как «забодает»! А я как испугаюсь! Как засмеюсь!
– Ты что?! Пусти! Пусти! Пусти! Ты замерз? Ты смеешься? Смеешься? Смотри на меня! Смотри!
Но он не смотрел. Только еще сильнее уткнулся лицом мне в живот и затрясся всем телом. А я хватала его за уши, пытаясь отстраниться и посмотреть, что он там делает. Извивалась и сопротивлялась. Верещала. Наконец устала и впервые в жизни погладила его голове. Папа ведь всегда такой большой. Такой высокий. Не дотянешься. А тут… Сжавшийся в комочек мальчик у моих ног, которого я глажу по ежику волос. И под моими руками он понемногу перестаёт дрожать. Так впервые я почувствовала себя всесильной пятилетней женщиной!
Однако, пока росла и ширилась моя корона, папа окончательно пришел в себя. Вытер мною лицо и, чуть отстранившись, заговорил.
– Ты единственное, что у меня по-настоящему хорошо получилось. Я буду любить тебя всегда!
– А братика?
Папа неловко кашлянул в сторону.
– И его буду любить, когда подрастет или привыкну.
– А маму, и Кистю?
Допытывалась я.
– И маму и Кистю тоже люблю. Но тебя больше всех.
– А почему?
– Потому что ты – моя королева. Моя великая Рожа! Ни у кого такой больше нет, а у меня есть.
И я впервые вздохнула с облегчением. Наконец-то мои догадки подтвердились. Ну все, я – великая королева! Так и есть. Папа врать не будет!
А он взглянул на меня сверху вниз и расхохотался. Как же он все-таки на меня похож!
– Ладно. Пусть уж братик живет у нас. Полюбим уж как-нибудь.
Милостиво сказала я.
– Как прикажите, ваше величество!
Ответил папа и взял меня на руки, чтобы посадить в машину. 
А через каких-нибудь полгода мы оба были по уши влюблены в Дрюника. Он стал таким беленьким, сдобным и забавным. Так ждал меня из садика. Так слюняво целовал. И так сильно обнимал. Мы с папой сами не заметили, как сдались. Любовь она такая!

Ты должен сам

Мой мир молчит. А я куда-то провалилась. И мне не страшно здесь. Мне просто необъятно.
А ведь случилось все из-за Луны… Ну и конечно из-за Вовки. Просто он сказал, что если долго смотреть на Луну, то умрешь. У него недавно умерла бабушка, и он все про это знал. Сказал, что как умрешь, сразу перестанешь дышать, и тебя из-за этого закопают в землю. Еще сказал, что как только тебя закопают, ты сразу же станешь покойником и будешь смотреть за всеми с неба. Подглядывать! И хотя мы с Дрюником ни словечка из этого не поняли, но испугались все равно. Дрюник даже заплакал и попросился к маме. А я теперь стесняюсь мыться – знаю ведь, что покойники смотрят. Поэтому с ними приходится довариваться, чтобы они отворачивались, когда я в ванной, и ждали пока не скажу: «Можно!». Иногда получается.
– Ты почему не ешь? Ах ты, ребенок, не заболела?
Мама только что уложила Дрюника «поспать хоть в обед» и зашла на кухню. Она мягко погладила меня по плечу и коснулась губами лба. Так поверялось, есть ли у нас температура. Интересно, почему я не слышала, как она подошла?
– Ты ничего не ела на улице?
Ах, мама-мама! Ну что за паника? Просто недавно я объелась желудей и потом двое суток «отдавала последнее всем горшкам в доме». Так что теперь она боится. Она вообще всего боится! Да если бы дело было только в этом…
Той ночью Луна была полной. Мне нестерпимо захотелось утереть Вовке нос из-за того, что напугал тогда нас с Дрюником. И я решила выйти на улицу. Решила смотреть на Луну долго и не умереть! Поэтому, как только в доме уснули, тихонько оделась, прокралась по коридорчику от детской до двери и незаметно выскользнула на улицу.

А там гремела целая симфония! Прохладная влажная июньская ночь с лягушачьим хором, сверчками, изредка свистящими ночными птичками. И маленькие зеленые крылатки бьются о стекло уличного фонаря – утром ими усеяна вся округа. Они погибнут на рассвете.
– Ро-за! Ты что? Что случилось? Тебя кто-то обидел? Что-то болит?
Мама! Зачем мама смотрит мне в глаза? Зачем расспрашивает? Я не могу ей рассказать, что той ночью убежала подальше от фонаря. Не могу рассказать, как долго искала поросшую свежей травой впадину на земле. Как потом улеглась в нее и долго-долго-долго-долго смотрела прямо в лицо Луне.
– Я больше не хочу. Ничего не случилось. Я пойду в комнату играть.
Только не трогай меня сейчас, мама! Ты не можешь помочь. Я должна сама. Ты не сможешь меня спасти, когда я буду умирать. И я тебя не спасу. И папу. И Дрюника. А мы ведь все однажды умрем. Даже я. Я это поняла, в ту ночь, когда смотрела на Луну. У нее твое лицо, мама. Твое или Розы Люксембург, которую я никогда не видела и в честь которой названа.
– Иди, конечно. Какой ты у нас человек! Очень сложный для семи лет.
Если бы я только знала, мама, каким должен быть человек в семь лет – я б была. Но я не знаю. Знаю только, что я оказалась больше тела. И сейчас мне кажется, что через секунду я его сброшу, и все закончится. Я иду по узкой тропинке между двумя обрывами, мама. Иду прямо сейчас. И задыхаюсь от ветра. Ты просто меня не видишь.
– Если захочешь рассказать, я тебя послушаю!
И я чуть не расплакалась. Ну не могу я тебе рассказать, что этот мир когда-нибудь будет жить без меня. Я так люблю его, мама! Зеленая мелкая-мелкая вуаль листиков на деревьях по весне, странная мокрая вода – такая чужая и родная одновременно, в ней мои пальцы кажутся тонкими и длинными, невыносимое яркое небо, живая лесная возня – как мне рассказать, что я немею и плачу восторга, когда остаюсь с ними одна. Как щемит мое сердце! Я не знаю таких слов, чтобы все тебе рассказать.
– Роза!
Да провались ты уже, мир взрослых – очертел! «Уйди, мать – дай умереть!» – как говорит папа наутро после праздников. Или еще вот это: «Веди детей – буду прощаться!». Очень мне нравится, как он это говорит. Драматически!
– Забыла тебе сказать: вчера звонили из школы, сказали, что сегодня в четыре будет организационная встреча с учителем и ребятами из твоего класса. Планируются пришкольный лагерь для подготовишек. Ты будешь ходить?
Вот родители! А ведь обещали, что последнее лето перед школой я буду «палкать» сколько влезет, и вообще, не буду никуда ходить. «Палкать» означает бесконтрольно носиться по улице «до синих кругов под глазами» пока тебя уже ночью не найдут и не загонят домой. Это нужно чтобы «бедный ребенок мог нормально отдохнуть перед школой».
– Нет, не буду. Вы обещали, что лето я «палкаю».
– Конечно «палкаешь». Просто хотя бы сегодня нужно сходить, детка. Развеешься. А то ходишь как тень. И платье самое красивое наденешь. Новое. Ты же хотела. Давай собираться!
Тц! Ну и что? Ну и отмыли меня с этим жидким мылом. Нацепили это платье красное в черный горошек. Гольфы, вязанные крючком, с «носом» как у крота дурацкие! Волосы расчесали. Пока заплетались, папа два раза прибегал из спальни и шепотом кричал, «чтобы прекратили мучить ребенка!». Ногти эти «с барабанным боем» подстригли и сразу накрасили маминым лаком. Потом, «ладно уж», еще губы накрасили, чтобы «не выла и не позорила семью». Мама, как всегда, сказала, что пока меня собирали «сняли крест, и пояс», и что в школу, наверное, будем с ночи собираться.
А потом проснулся Дрюник и меня, наконец, уже оставили в покое!
В тот день я впервые увидела свою первую красавицу-учительницу Наталью Ивановну и ребят, с которыми предстояло учиться дольше, чем я прожила на белом свете. Но все это было как в тумане. Луна так же не отпускала меня ни на секунду. Я чувствовала ее спиной. И ничего не могла с этим поделать.
А ночью мне приснилось, будто стою я в очереди к какой-то печке. Одна, без родителей, без никого. Печка главное похожа на ту, куда Баба-Яга засовывала Ивана-Дурака на лопате, а он упирался руками и ногами, а потом еще ее же в той печке и сжег. Сказка называется «Иван-Дурак и Баба-Яга». Там все злые персонажи очень глупые: и Баба-Яга, и все ее дочери. Они сами на ту лопату полезли, чтобы Ивана научить как правильно садиться – додумались, конечно! Рядом с печью ходит какая-то незнакомая худенькая женщина с темными волосами до плеч. Люди подходят к ней, что-то делают и исчезают. Настала моя очередь. Я подошла к женщине и зачем-то зажмурилась. А она взяла меня на руки, уложила как маленькую и начала целовать в лоб. Я поняла, что не страшно и только начала открывать глаза, как бац! Она втянула меня в себя целиком. Я перестала дышать, потому что испугалась плохого запаха. А потом сразу вспомнила, что если не дышать, то сразу станешь покойником, и тебя срочно закопают в землю. Поэтому как вздохну, да как разжмурюсь! Вот тогда передо мной качнулось серое пространство. Как небо после дождя. Потом картинка мягко перевернулась и встала на ноги. Мне вдруг стало спокойно-спокойно - это Луна опустила меня во что-то теплое и мягкое. Вот тогда я перестала бояться умереть. Навсегда перестала.
Потом, уже позже, я видела как ребята из моего класса вдруг ни с того ни с сего становились молчаливыми. Как они плакали в туалете или гардеробе. Как говорили, что боятся идти домой, потому что там никого, а значит, они могут умереть. Как цеплялись они за меня и просили сказать, что это скорой пройдет, и они не умрут. Я говорила им конечно. Я понимала, что это просто Луна обнимает их за плечи. И там не страшно - нет. Там просто необъятно. Я не могла им тогда ничем помочь. Потому что здесь никто не поможет. Ты должен пережить это сам. Ты можешь сам. Ты сможешь только сам.